Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Александр Дюков написал книгу о Калиновском и организованном им терроре

Один из самых лучших российских историков-архивистов России Александр Дюков написал книгу о Калиновском и организованном им терроре. Принимал он-лайн участие в презентации книги.
А книга очень поучительная. Многие методы, которые использовали польские мятежники, возродились в 2020-м. Когда читал, был просто поражен такими совпадениями.
Самый важный вывод для власти - никакого попустительства, послабления террористам. Если действовать последовательно и жестко, довольно быстро террор сойдет на нет.
Ну и нужно, наконец, избавляться от ложных героев, особенно тех, чье имя используется для возбуждения вражды и оправдания террора.
Книгу обязательно нужно презентовать в Минске и широко распространять в Беларуси.

https://www.facebook.com/alaksiej.dziermant/posts/4679666148734092

Продолжение отрывка из книги нобелевского лауреата

"А не по мне было в этом кругу тоже многое. По мере того как я привыкал и присматривался к нему, я все чаще возмущался в нем то тем, то другим и даже порой не скрывал своего возмущения, пускался в горячий и, конечно, напрасный спор то по одному, то по другому поводу, благо большинство полюбило меня и прощало мне мои возмущения. Я чувствовал, что все больше проникаюсь огульным предубеждением против всех других кругов, а что нахожу в своем? Девочкам и мальчикам дают тут читать политическую экономию, сами читают только Короленко, Златовратского, а Чехова презирают за "политическое безразличие", Толстого всячески поносят за "постыднейшую и вреднейшую проповедь неделания", за то, что он "носится с Богом, как с писанной торбой", и, поиграв в пахаря или сапожника, садится за "роскошный" стол, в то время как тот же яснополянский мужик, в любви к которому он так распинается, "пухнет с голоду"; о художественной литературе говорят вообще так, что в меня, вопреки всем моим возмущениям, все-таки с каждым днем все больше и больше внедряется тайный страх, что, может быть, и впрямь вот этого никак нельзя писать, а вот это никому не нужно, а вот это (о бедном Макаре или о жизни ссыльных) единственно необходимо; всегда готовы на все за благо России, а все русские сословия, кроме самого темного и нищего, взяли под самое строгое подозрение; времена "Отечественных Записок" считают золотым веком, а их закрытие одним из самых больших и страшных событий всей русской жизни, свое же время называют безвременьем -- "бывали хуже времена, но не было подлей" --и уверяют, будто бы вся Россия от этого безвременья "задыхается"; клеймят "ренегатом" всякого, кто хоть мало-мальски усумнился в чем-нибудь ими узаконенном и поминутно издеваются над чьей-нибудь "умеренностью и аккуратностью"; пресерьезно восхищаются тем, например, что жена Вагина организует какие-то воскресные чтения с волшебным фонарем и сама готовит одно такое чтение -- "об огнедышащих горах"; на вечеринках поют даже бородатые: "Вихри враждебные веют над нами" -- а я чувствую такую ложь этих "вихрей", такую неискренность выдуманных на всю жизнь чувств и мыслей, что не знаю, куда глаза девать, и меня спрашивают:
--А вы, Алеша, опять кривите свои поэтические губы?
Это спрашивает жена Богданова, того самого статистика, который так непостижимо для меня умеет винтом заплетать нога за ногу. У Богдановых большой вечер, в маленькой квартире их многолюдство и табачный дым, со стола не сходит самовар, углы полны опустевшими пивными бутылками: собрались в честь тайно приехавшего в Харьков старого, знаменитого "борца", прославившегося своей огромной и жестокой деятельностью, без счета сидевшего по крепостям, несколько раз попадавшего за полярный круг и отовсюду убегавшего, человека с виду совсем пещерного, густобородого и неуклюжего, с волосами в ноздрях и ушах, маленькие глазки которого глядят, однако, чрезвычайно умно и проницательно, а речь льется с удивительной плавностью, точно по писаному. Сам Богданов всячески незначителен, но жена его давно и заслуженно пользуется известностью: кого только не знала она на своем веку, в каких только предприятиях не участвовала! Она была когда-то хорошенькая, имела множество поклонников, до сих пор весела и бойка, на язык остра и находчива, отбрить может всякого с редкой логикой, тонка и моложава, на вечеринки принаряжается, подвивает кудряшки на лбу. Она меня любит, но пробирает на каждом шагу. Теперь я "губы кривлю", потому, что, вдоволь наслушавшись знаменитости, вдоволь наговорившись и порядочно выпив, уже поют в одном углу: "Мы пошлем всем злодеям проклятье, на борьбу всех борцов позовем!" -- Мне тяжко, неловко, и хозяйка, сидящая возле меня на диване с тонкой папироской в руке, замечает это и раздражается. Я не знаю, что ей ответить, не умею себя выразить, и она, не дожидаясь моего ответа, звонко затягивает: "От ликующих, праздно болтающих, обагряющих руки в крови..." Мне это кажется просто ужасно -- да кто это уж так ликует, думаю я, кто болтает и обагряет! А потом идет нечто еще более для меня ненавистное своим студенческим молодечеством: "Из страны, страны далекой, с Волги матушки широкой, ради славного труда, ради вольности веселой, собрались мы сюда..." Я даже отворачиваюсь от этой Волги-матушки и славного труда и вижу, как Браиловская, прелестная девочка, молчаливая и страстная, с пылкими и пытливыми архангельскими глазами, глядит на меня из угла с вызывающей прямотой ненависти ... Я не был правее их в общем, то есть в своей легкомысленной революционности, в искренней жажде доброго, человечного, справедливого, но я просто не мог слушать, когда мне даже шутя ( а все-таки, разумеется, наставительно) напоминали: "Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан!" -- когда в меня внедряли эту обязательность, когда мне проповедывали, что весь смысл жизни заключается "в работе на пользу общества", то есть мужика или рабочего. Я из себя выходил: как, я должен принести себя в жертву какому-нибудь вечно пьяному слесарю или безлошадному Климу, да и Климу-то не живому, а собирательному, которого в жизни замечают так же мало, как любого едущего по улице извозчика, в то время как я действительно любил и люблю некоторых своих батуринских Климов всем сердцем и последнюю копейку готов отдать какому-нибудь бродячему пильщику, робко и неловко бредущему по городу с мешком и пилой за плечами и застенчиво говорящему мне, нищему молодому человеку, наивную и трогательную глупость: "Работки у вас, барчук, не найдется какой?"
Я постигнуть не мог, как это можно говорить, будто бы даже и умереть можно спокойно, "честно поработав на пользу общества." Я истинно страдал при этих вечных цитатах из Щедрина об Иудушках, о городе Глупове и градоначальниках, въезжающих в него на белом коне, зубы стискивал, видя на стене чуть не каждой знакомой квартиры Чернышевского или худого, как смерть, с огромными и страшными глазами Белинского, приподнимающегося со своего смертного ложа навстречу показавшимся в дверях его кабинета жандармам."

Куприн мой писатель!

Обратил как-то внимание, что при перечислении писателей, которых я читал в юности, после окончания школы: Чехов, Гончаров, Бунин, Лесков я упускал Куприна. Я много читал рассказов Чехова, прочел трилогию Гончарова, «Темные аллеи» Бунина. Но вдруг как-то всплыло: Куприн! «Гранатовый браслет» и «Поединок». «Яма» и «Олеся» не так резко. Остальные писатели остались в памяти больше самим фактом прочтения. И после этого становилось как-то отрадно от ощущения: да, Куприн мой писатель и я его читатель! Было бы лично для меня очень обидно и пусто, если бы его не было! Наверное, произведения Куприна не из тех, которые нуждаются в трактовках и интерпретациях и погружают непосредственно в ощущения и переживания. Мне это импонирует: я слаб на трактовки и интерпретации и в этих случаях ими часто и ограничиваюсь. Не хочется копаться в этом ощущении к Куприну, а просто пребывать в нем. Конечно, все сложнее, но все же … К примеру, меня похоже трогает повесть «Первая любовь» Тургенева. Врезался в память «Лорд Джим» Конрада. Кафка с его «Процессом», афоризмами и «Письмом отцу». Удивил Лев Толстой романом «Дьявол». А вот Чехов мне очень интересен сам по себе: интересны фильмы о нем, например, «Поклонница». Итак, Куприн. После этого внутреннего открытия появилась экранизация его произведений: трилогия «Яма», «Впотьмах» и «Поединок». И после просмотра «Впотьмах» опять этот удар: да, Куприн мой писатель!

https://www.kinopoisk.ru/series/718239/?fbclid=IwAR06a-MSq9oDbw2YPNliTor-yxxesjAtcJR0cmn1EhZEsIk9_G1ZTVuNq_E

Закончил один круг прочтения белорусских писателей начала 20-ого века

Закончил один круг прочтения белорусских писателей начала 20-ого века, писавших о своем времени. Максим Горецкий: повесть «Две души»; Кузьма Чорный: романы «Поиски будущего», «Млечный путь»; Михась Зарецкий (Косенков): роман «Пути – дорожки». Читал на белорусском, чтобы ничего не расплескать. Читал в книжном варианте многотомного издания «Золотая коллекция белорусской литературы», отдельные тома которого приобрел осенью 2020 г. Приобретал целенаправленно те тома, в которых были представлены авторы начала 20-ого века, пишущие об этом времени как очевидцы. Горецкий и Зарецкий были расстреляны в 1937-1938 г. за проявления национал-демократизма, Кузьма Чорный был репрессирован, но выжил благодаря защите Пономаренко. Перед этим прочитал «Седая легенда», «Мать урагана» Владимира Короткевича, но он автор позднего, не такого тревожного времени, и писал о временах, участником которых не был. Конечно, еще в юности читал его наиболее культовые вещи из любви к приключенческому жанру: «Черный замок Ольшанский» и «Дикая охота короля Стаха».
Поводом для начала прочтения были частые упоминания о романе «Две души» Максима Горецкого. Упоминания в связи с белорусским философом, автором с недавних пор известного эссе «Извечным путем», взявшим в качестве псевдонима фамилию героя повести «Две души» Обдираловича. Независимо от этого, привлекли внимание материалы дневника Кузьмы Чорного и мнение о нем, как о белорусском Достоевском. Побудительным мотивом прочтения было желание найти попытки ответа на вопросы, которые заново ставятся сейчас в Беларуси.
Прочтение Кузьмы Чорного оказалось ценным для меня тем, что составило кристально ясное и незамутненное впечатление о типовом белорусе из деревни средней Беларуси (если полагать, что есть восточная и западная Беларусь). Как говорил о них Розанов: «не богаты железом в характере, уступчивы, мягки, деликатны и сторонятся перед нахальством и нахалами даже в тех случаях, когда умственно и вообще душевно стоят неизмеримо выше наступающих; … эти тихие, молчаливые, грустные белорусы». И если в романах Кузьмы Чорного можно иметь повод сказать, что он выдумал этих белорусов, то он сам является живым примером именно такого белоруса. Чтобы убедиться в этом, можно почитать его дневники. Жизнь белоруса в начале 20-го века была незавидна: поляки, немцы, снова поляки. Про большевиков отдельно не пишу, хотя репрессии 37-ого года дают повод. Благодаря большевикам белорусы получили свою государственность и членство в ООН.
Потрясением для меня оказался роман Михася Зарецкого «Пути – дорожки» при том, что я на него наткнулся случайно. В отличие от Максима Горецкого и Кузьмы Чорного, он не настолько известен и обсуждаем. Хотя неожиданно сильные ощущения и Горецкий и Кузьма Чорный у меня также вызвали. Потрясение было вызвано тем, что роман оказался сильным, а не просто историческим памятником белорусской словесности. А настрой был на что-то прокламационное после знакомства с его рассказами «Липа» и «Батьков сын». Чтение затянуло и не оказалось просто честной попыткой прочитать до конца. У Зарецкого есть и что-то от Бунина, он любит касаться вопросов отношения мужчины и женщины и у него это получается, умеет дать почувствовать время года и дня, зябкость и солнышко, уходящую теплоту осени, наслаждается описанием Днепра в его разных проявлениях, есть и Лесковский драматизм, интересно наблюдать уже известные исторические события на фоне Могилева и натыкаться на что-то ранее неизвестное, но очень интересное.
Будем читать белорусских письменников начала 20-го века дальше. Углублением проблематики романа «Пути – дорожки» считается пьеса «Белые розы». Роман Михася Зарецкого «Путы» описывает время коллективизации. В пьесе «Вихрь на болоте» Зарецкий критически отнесся к некоторым строителям новой власти, спекулирующих на высоких гражданских идеалах, маскируя ими свои эгоистические интересы.

3 ноября 1936 года. Выдержка из ордера на арест N 703. «Начальник 3–го отдела НКВД БССР Шлифенсон нашел, что лит. работники Моряков В.Д., Зарецкий М.Е., Вольный–Ажгирей А.И., Барановых С.Я. являются активными участниками контрнацдем. организации, а посему постановил: арестовать этих литературных работников». Михася Зарецкого расстреляли ночью 29 октября 1937 года. Старшего лейтенанта ГБ Шлифенсона расстреляли в такую же октябрьскую ночь 1938 года.

Проблема белорусского литературного языка

Блестящий обзор Александра Александровича Киселева этапов формирования белорусского литературного языка от его появления в конце 19 в. и до начала советского периода, с его политикой насильственной белорусизации, а также анализ отношения к белорусскому языку западнорусской православной интеллигенции и простого народа.
Как отмечает автор, белорусская православная интеллигенция либерально-консервативного направления отрицательно относилась к идее создания белорусского литературного языка и замены им русского языка, поскольку это затормозило бы культурное и социальное развитие белорусского народа. Вместе с тем ее представители считали, что белорусские диалекты, литературная традиция Великого княжества Литовского, сами уроженцы белорусских земель приняли активное участие в формировании современного русского литературного языка. Русский литературный язык мыслился как общий для всех восточнославянских этносов, которые составляли русскую нацию.

https://zapadrus.su/zaprus/istbl/2223-problema-belorusskogo-literaturnogo-yazyka-v-belorusskoj-konservativnoj-intellektualnoj-traditsii-vtoraya-polovina-xix-nachalo-xx-veka.html

Было время прочитать романы Кузьмы Чорного

Было время прочитать романы Кузьмы Чорного «Пошукі будучыні» и «Млечны Шлях». Этот белорусский писатель привлек мое внимание тем, что он из белорусских крестьян и тем, что затрагивается интересный период времени с 1900 г. (приблизительно) и заканчивается 2-ой мировой войной. Чтением не разачарован. Особенно захватило начало «Пошуков будучыні» своим фоном: узнаваемая жизнь одного крестьянского двора и в драматичные годы первой мировой войны. Это придало энтузиазм дальнейшему чтению. Навскидку начал читать его рассказ "Парфір Кіяцкі" и согласился с тем, что его называют «белорусским Достоевским». Читается на белорусском языке легко, нет такого изобилия диалектизмов, как у Горецкого.
https://knihi.com/Kuzma_Corny/Parfir_Kijacki.html

Феномен Пушкина и исторический жребий России

Воспитанный смолоду в духе западного Просвещения, имея в качестве основного культурного обеспечения ценности, традиции и критерии Европы, он, словно солдат с укладкой, стремительно, к двадцати пяти — двадцати шести годам, проделывает длинный и сложный переход в “обратном” направлении — против течения нарастающей секуляризации культурного сознания, к праматеринской почве ценностей, пренебрегаемых петровской цивилизацией.
...
Существуют опасения, что размышления, подобные тем, из коих составилась эта работа, могут быть невнятны и даже забавны для людей новой эпохи, что сам даже язык этих представлений и этих ценностей, не говоря уж о словах, новой эпохе чужд и не нужен. Может быть, на некоторое время это окажется справедливым. Но, повторяю, нечто подобное в нашей истории уже было: пришло совсем новое время — с париками, табаком и всешутейшим собором, с Вольтером и “безнадежным эгоизмом”, с новыми людьми, новыми идеалами и новым, французским, языком, — а то, что было до того, становилось ненужным и забавным. Но тогда и явился Пушкин.

https://magazines.gorky.media/novyi_mi/1996/5/uderzhivayushhij-teper.html