igor1960 (igor1960) wrote,
igor1960
igor1960

Я уже признавался в своих симпатиях личности адмирала Колчака. При дальнейшем прочтении книги Мельгунова «Трагедия адмирала Колчака» появилось понимание, что подсчет подлецов и героев со стороны белых и красных затеняет вопрос, что общество в целом было больным. Действительно ли это так, насколько оно было больным и почему. Почему люди потеряли чувство греха и стремление жить по заповедям Божиим. И насколько далеко мы ушли от прошлого сейчас. Так ли уж велико у нас сейчас стремление жить по заповедям в понимании, что в этом случае все остальное приложится? Лично мне трудно ответить самому себе на этот вопрос в отношении себя.
Привожу характерные выписки из книги Мельгунова об адмирале Колчаке.



Гражданская война, открывающая красивые страницы подлинного героизма, вместе с тем почти неизбежно разнуздывала общественные нравы. В своих показаниях, быть может, слишком сгущая краски, слишком обобщая, адмирал Колчак, строгий к себе и другим, вспоминая период своего пребывания в Харбине (весной 1918 г.), рисует довольно безотрадную картину и военной и гражданской общественности: «Основная причина, почему нам так трудно было создавать вооруженную силу, - это всеобщая распущенность офицерства и солдат, которые потеряли, в сущности говоря, всякую меру понятия о чести, о долге, о каких бы то ни было обязательствах. Никто не желал ни с кем решительно считаться - каждый считался со своим мнением. То же самое было и в обществе. Напр., в Харбине я не встречал двух людей, которые бы хорошо высказывались друг о друге. Ужасное впечатление у меня осталось от Харбина. Это была атмосфера такого глубокого развала, что создавать что-нибудь было невозможно» [«Допрос», с. 141].
Колчак рассказывает, как самостоятельно и стихийно создавались в Харбине и на Дальнем Востоке военные отряды. … Недостатка в добровольцах не было. Номинально подчиняясь какой-то высшей власти, «атаманы» действуют совершенно независимо – и особенно на Дальнем Востоке, где эти отряды поддерживают деньгами и оружием иностранцы. Сама «вольница» часто диктует атаманам свои условия. Между отдельными отрядами иногда идет глубокая рознь, например, между семеновцами и орловцами. Отряды легко присваивали себе функции политической полиции и создавали у себя особые органы контрразведки. Никакой связи с прокуратурой не существовало, и само понятие «большевика» было до такой степени неопределенно, что под него можно было подвести что угодно… Самочинные аресты и убийства становились обычным явлением. «Я не могу сказать, - добавляет Колчак, - что это делали представители всех отрядов – у меня данных определенных нет. Я могу только сказать, что я сам был свидетелем того, что в Харбине арестовывали на улице вечером, и в этом отношении отдельные группы действовали совершенно независимо» [«Допрос», с. 127].
Каковы же причины этой «распущенности»? «Из разговоров с офицерами, - говорит Колчак, - у меня создалось впечатление, что эти органы (контрразведки) создавались по образцу тех, которые существовали в Сибири при советской власти. Во время большевицкой власти… в целом ряде пунктов по железной дороге существовали такие заставы, которые контролировали пассажиров в поездах и тут же производили их аресты, если они оказывались контрреволюционерами. По этому типу и эти отряды создавали у себя аналогичные органы. Они занимались совершенно самочинно осмотром поездов и когда находили кого-нибудь, кто, по их мнению, был причастен к большевизму или подозревался в этом, то арестовывали. Такие явления существовали по всей линии железной дороги. После моего прибытия туда, когда выяснилась эта картина, я беседовал с начальниками отрядов и говорил, что, в сущности, контрразведка должна быть только в моем штабе, так как существующие контрразведки мешают друг другу и портят все дело. На это мне совершенно резонно ответили, что мы боремся и то, что делали с нами, будем делать и мы, так как нет никакой другой гарантии, что нас всех не перережут. Мы будем бороться таким же образом, как и наш противник боролся с нами. За нами устраивали травлю по всему пути, а там, где мы находимся, мы обязаны таким же образом обеспечить и себя от проникновения сюда лиц, которые являются нашими врагами. Поэтому, хотя такие органы контрразведки никогда не значились официально, на деле они продолжали функционировать. В тех отрядах, которые мне были подчинены, мне удалось поставить дело таким образом, что о производившемся аресте немедленно сообщалось мне и прокурору. Арестованные лица передавались прокурорскому надзору, и там производилось быстрое расследование дела. Нужно сказать, что в Харбине ходило много рассказов относительно деятельности этих органов. Не знаю, насколько они были справедливы, но это был сплошной кошмар, стоявший на всей линии железной дороги, как со стороны большевиков, так и со стороны тех, которые боролись с ними. Для меня, как нового человека, эти рассказы казались совершенно невероятными. Я сперва не верил им и считал больше словами, но потом, конечно, ближе познакомился и увидел, что на железной дороге идет все время жесточайшая взаимная травля как со стороны тех районов, где хозяйничали большевики, так и в тех районах, где хозяйничали их противники. Методы борьбы были одни и те же».
«Когда факты самочинных обысков, арестов и расстрелов устанавливались, принимались ли меры, чтобы привлечь виновных к суду и ответственности?» - задает Колчаку вопрос один из допрашивающих, эсер Алексеевский.
«Такие вещи, - отвечает Колчак, - никогда не давали основания для привлечения к ответственности – было невозможно доискаться, кто и когда это сделал. Такие вещи никогда не делались открыто. Обычно происходило так: в вагон входило несколько вооруженных лиц, офицеров и солдат, арестовывали и увозили. Затем арестованные исчезали, и установить, кто и когда это сделал, было невозможно». » [«Допрос», с. 129 - 130].
Часто мотивом здесь являлась простая месть: «Люди, которые пробрались сюда с величайшим риском и опасностями, хотя бы через Слюдянку, где погибло, по крайней мере, до 400 офицеров; люди, прошедшие через эту школу, конечно, выслеживали лиц, которых они узнали в дороге, и, конечно, мстили. Для меня было ясно, что главным мотивом этой деятельности является месть, что все эти ужасы, которые творились по линии железной дороги, происходили на почве мести» [«Допрос», с. 136].



Было ли аналогичное в Зап. Сибири при формальном существовании социалистической власти? Конечно, было. И едва ли кто сможет эти факты «распущенности» поставить в вину существующей власти. Послереволюционная анархия разрушила начала государственности, и восстановить их в сознании и в практике было нелегко. Власть была бессильна подчас бороться с «анархией»… Приходилось лишь надеяться, что с установлением нормального быта положительное начало возьмет верх над отрицательным.
14 июля отряд капитана Сатунина в 81 человек в с. Уллях Алтайской губ. объявил от имени Сибирского правительства республику и ввел военное положение до Учредительного собрания. Военное положение всегда облегчает проявление политической мести, увеличивает случаи расстрела арестованных при попытках к бегству и т. д. Как раз капитан Сатунин был предан суду за превышение власти и за беззаконные расстрелы. Не приходится удивляться, что в освобожденной от большевиков Сибири в первые дни после переворота алтайский, бийский, енисейский и другие потребительские союзы вынесли протест по поводу расстрелов «войсками Сибирского правительства кооперативных работников и общественных деятелей, не принимавших никакого участия в советских административных и военных органах управления». 2 июля в «Алтайском Луче» мы читаем следующее письмо местного губернского комиссара труда В.И. Шмелева по поводу убийства кооператора Сычева, примыкавшего к большевицкой партии.

«В покойницкой лежит труп члена правления алтайского союза кооперативов С.М. Сычева. Он сражен пулей, попавшей ему в лицо и снесшей ему череп.
Он вместе с другими заключенными (учителем Тихоновым и машинистом Дрокиным) переводился из одного места заключения в другое, из здания мужской гимназии в тюрьму. Но, по пути, в Дунькиной роще, они все были убиты наповал, якобы при попытке побега, как объясняют конвойные.
Несомненно, попытка бежать из-под крепкого караула в числе пяти конных, хорошо вооруженных людей могла быть сделана после весьма зрелого и обдуманного намерения.
Но вот что я знаю о намерениях С. Сычева, которого я видел в день окончательного утверждения в Барнауле власти Врем. Сибир. Правительства, когда он, встретив меня на улице, попросил проводить его в комиссариат. К нему, видимо, как заведомому большевику и бывшему члену продовольственной управы, власти сделали на квартиру визит, но дома не застали, так как он все это тревожное время провел за городом, далеко от событий.
Он знает, что никаких обвинений к нему предъявить не могут, но общее и нервное расстройство не позволяет ему сидеть дома спокойно и ждать возможных обыска и ареста, подвергаться риску случайных эксцессов… Поэтому он решил явиться в комиссариат с предложением арестовать его, если это потребуется.
Совместно с помощником уполномоченного Министерства продовольствия и снабжения, И. Петрашкевичем, я проводил его в следственную комиссию, где и был составлен протокол о его явке, о чем было доведено и до сведения военной власти. Сычева отпустили домой, так как никаких распоряжений и надобности в его аресте не было.
Позже он был все-таки арестован.
А потом его застрелили в Дунькиной роще при побеге.
Но зачем, спрашивается, было добровольно предлагать себя арестовывать, чтобы затем делать попытку к побегу?
Как для гражданской, так и для военной власти должно быть ясно, что подобные «случайности» разрушают необходимую работу по восстановлению гражданского правопорядка и всякая власть, какова бы она ни была, берущаяся его установить, должна решительно бороться с такими «случайностями».
Необходимо гласное и публичное расследование. Необходимо отвыкать от всего темного и закулисного, что нам оставляют за собой идущие своей чередой политические курсы и режимы…
В особенности молчать не имеют права сторонники и активные защитники Сибир. Врем. Правительства, в платформе которого, наряду с другими свободами, значатся также и гарантия неприкосновенности личности.»

Для борьбы с беззаконием в военных отрядах новая сибирская власть, по революционной традиции, пыталась назначать комиссаров, уполномоченных при командующих фронтами (эсер Фомин при Гайде). Эсер Алексеевский в дни допроса Колчака ехидно его спрашивал по поводу организации центральной контрразведки: неужели таким образом надлежало бороться с эксцессами? [«Допрос», с. 135]. Но что могли сделать комиссары Сибирского правительства хотя бы с таким, например, самовластным начальником, каким был будущий генерал Гайда? Он с легкостью производил массовые расстрелы захваченных в плен мадьяр. Гайда был вообще довольно жесток и беспощаден. Вот сцена, зафиксированная в воспоминаниях капитана Кириллова, напечатанных в «Вольной Сибири». На ст. Посольская был захвачен помощник Гайды полковник Ушаков. Он и его адъютант-чех были зверски убиты. «На лице полковника Ушакова было много штыковых ран – все лицо его было обезображено и изуродовано, уши, нос и язык отрезаны, глаза выколоты, все тело его также покрыто было глубокими штыковыми ранами». Тела убитых были подобраны сибирскими войсками и чехословаками и засыпаны полевыми цветами… «В этот момент доложили, что прибыла партия пленных. Гайда, не оборачиваясь, резко и твердо сказал: «Под пулемет». Партия пленных, где было много мадьяр, была немедленно отведена в горы и расстреляна из нескольких пулеметов…».
Уполномоченным Правительства при 1 Среднесибирском корпусе был эсер Фомин. Падает ли на него ответственность за этот эксцесс?

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments