igor1960 (igor1960) wrote,
igor1960
igor1960

Category:

Анненский сравнивает Гончарова с другими классиками.

Гончаров жил и творил главным образом в сфере зрительных впечатлений:
его впечатляли и привлекали больше всего картины, позы, лица; сам себя
называет он рисовальщиком. Интенсивность зрительных впечатлений,
по собственным признаниям, доходила у него до художественных галлюцинаций.
Вот отчего описание преобладает у него над повествованием, материальный
момент над отвлеченным, краски над звуками, типичность лиц над типичностью
речей.
Я понимаю, отчего Гончарову и в голову никогда не приходила
драматическая форма произведений.
Островский, наверное, был более акустиком, чем оптиком; типическое
соединялось у него со словом - оттуда эти характеристики в разговорах.
Оттуда эта смена явлений, живость действия, преобладающая над выпуклостью
изображений.
Площадный синкретизм нашего времени вмазал в драматическую форму
"Мертвые души" и "Иудушку", но едва ли бы чья пылкая фантазия отважилась
создать комедию из жизни Обломова.
Вспомните эти бесконечные и беспрестанные гончаровские описания
наружности героев, их поз, игры физиономий, жестов, особенно наружности;
припомните, например, японцев или слуг: они стоят перед нами как живые, эти
Захары, Анисьи, Матвеи, Марины. Во всякой фигуре при этом Гончаров ищет
характерного, ищет поставить ту точку, которая, помните, так прельщала
Райского в карандашных штрихах его учителя. Гончаров далеко оставил за собою
и точные описания Бальзака или Теккерея и скучные "перечни" Эмиля Золя...

Надо разобраться в этом понятии объективного творчества. Это вовсе не
безразличность в поэтическом материале, какою щеголяет, например,
флоберовская школа. Гончаров был, в сущности, весьма разборчив в своих
впечатлениях, тем более в образах, и потому как поэтическая индивидуальность
безусловно определеннее и Тургенева, и Достоевского, и многих русских
писателей. Его мозг не был фонографом, а творческий ум "все освещающим
фонарем", и если анализирующая мысль его терпеливо распутывала хитрую и
живую ткань из добра и зла, отсюда отнюдь не следует, что он был для русской
жизни дьяком "в приказе поседелым".

Гончаров писал только то, что вырастало, что созревало в нем
годами. Оттого у него так много героев и эти герои так единообразны. Кто не
согласится, что Обломов глубже и теснее связан с Гончаровым, чем Санин или
Лаврецкий с Тургеневым? У Тургенева это связь настроений, у Гончарова -
натур.
Гончарову было положительно чуждо обличительное,
тенденциозное творчество: он не написал бы ни "Взбаламученного моря",
ни "Некуда", ни "Бесов", ни даже "Нови". В противоположность
Тургеневу, который не мог допустить и мысли о том, что он, Тургенев, не
понимает новых течений жизни, и Достоевскому, который чувствовал себя
призванным пророком-обличителем современных недугов, Гончаров всегда
запаздывал со своими образами именно потому, что слишком долго их переживал
или передумывал. За Райским, человеком 40-х годов, которого он выдал в 1869
г., он просмотрел 60-е годы, и в Марке дал какую-то наивную, почти лубочную
карикатуру.
Гончаров особенно любил рисовать симпатичные явления: как хороши его
Фадеев, Обломов, Марфинька, Вера, бабушка. Райский, Захар, Матвей и
насколько уступают им Тарантьев, Тычков, Полина Карповна, Марк. Зло ему
вообще меньше удается в образах. Отрицательные явления жизни, животное или
зверь в человеке вызывают в поэтах разного типа совершенно различные
отзвуки: для Достоевского изображение зла есть только средство сильнее
выразить исконное доброе начало в человеческой душе. Его поэтический путь -
это путь водолаза: на отдаленных душевных глубинах, куда мы с ним
спускаемся, часто теряется самое представление о пороке - вы не различите
порой в его психическом анализе Свидригайлова от Раскольникова, Ивана
Карамазова от Смердякова.
Достоевский был особенно смел в изображении зла, и именно чтоб показать
его исконное бессилие. Кому не бросалась в глаза его наклонность выставлять
своих героев и героинь не только в самых непривлекательных костюмах
публичных женщин, убийц, шулеров и т. п., но придумывать специально
гнуснейшие положения, ядовитейшие козни и среди них заставлять людей с
затемненной совестью обнаружить присутствие высшего начала, бога в их душе.
Вспомните сцену Дмитрия с Катериной Ивановной, Свидригайлова с Дунечкой.
Другой путь - это известный путь от Ювенала и Персия до Барбье, Пруса, Салтыкова. Он достаточно иллюстрирован, и я на нем не
останавливаюсь. Третьим путем шел у нас Писемский: пессимист и циник по
натуре, он холодно и серьезно разбирает перед нами все мелочное, завистливое
в человеке, вещей душевный сор: это его не пугает, потому что он ничего
более и не ожидает встретить. Путь этот отмечен гением Золя. Четвертый путь
имеет наиболее представителей в Англии: это диккенсовский оптимизм с
наказанным, обузданным злом, без всякой грязи, с мягкой, вдумчивой
обрисовкой характеров. К этому типу примыкало и творчество Гончарова.
Во всей поэзии Гончарова нет мистического щекотания нервов, даже просто
страшного ничего нет.
Вспомните "Вия", вспомните изящную психологию страха в тургеневском
"Стучит". Ничего подобного у Гончарова. Тургенев пошел купаться и напугался
на десятки лет. Гончаров свет объехал и потом ничего страшного не рассказал.
В поэзии Гончарова даже смерти как-то нет, точно в его благословенной
Обломовке:

В последние пять лет из нескольких сот душ не умер никто, не то что
насильственной, даже естественной смертью.
А если кто от старости или какой-нибудь застарелой болезни и почил
вечным сном, то там долго после того не могли надивиться такому
необыкновенному случаю.

Тургенев, Толстой посвятили смерти особые сочинения. У Толстого страх
смерти повлиял на все мировоззрение. А вспомните рядом с этим, как умирает у
Гончарова Обломов. Мы прочли о нем 600 страниц, мы не знаем человека в
русской литературе так полно, так живо изображенного, а между тем его смерть
действует на нас меньше, чем смерть дерева у Толстого или гибель локомотива
в "La bete humaine" {30} {"Человек-зверь" (фр.).}. Когда-то Белинский сказал
про Гончарова и его отношения к героиням: "он до тех пор с ней только и
возится, пока она ему нужна" {29}. Так было и с Обломовым. Он умер, потому
что кончился, потому что Гончаров исчерпал для нас всю его психологическую
сущность, и он перестал быть нужным своему творцу.
Как в лирике поэта мы ищем центра, преобладающего мотива, так в
романическом творчестве среди массы типических изображений мы ищем типа
центрального. У большей части крупных поэтов есть такие типы-ключи: они
выясняют нам многое в мировоззрении автора, в них частично заключаются
элементы других типов того же поэта. У Гоголя таким типом-ключом был
Чичиков, у Достоевского - Раскольников и Иван Карамазов, у Толстого - Левин,
у Тургенева - Рудин и Павел Кирсанов. Тут дело не в автобиографических
элементах, конечно, а в интенсивности душевной работы, отразившейся в данном
образе.
У Гончарова был один такой тип - Обломов.
Обломов служит нам ключом и к Райскому, и к бабушке, и к Mapфиньке, и к
Захару.
В Обломове поэт открыл нам свою связь с родиной и со вчерашним днем,
здесь и грезы будущего, и горечь самосознания, и радость бытия, и поэзия, и
проза жизни; здесь душа Гончарова в ее личных, национальных и мировых
элементах.
"Школа пушкинско-гоголевская продолжается доселе, и все мы беллетристы,
- говорит Гончаров, - только разрабатываем завещанный ими материал".
"От Гоголя и Пушкина еще недалеко уйдешь в литературе", - говорит
он в другом месте.
Но как своего учителя называет он одного Пушкина. "Гоголь, - говорит
он, - на меня повлиял гораздо позже и меньше: я уже писал сам, когда Гоголь
еще не закончил своего поприща".
Нет повода теперь, по поводу Обломова, входить в рассмотрение степени и
формы пушкинского влияния. Но нам вполне понятно, отчего Гончаров отобщал от
себя Гоголя. Мы уже знаем, как чуждался Гончаров лиризма, а у Гоголя лиризм
проник во все фибры его поэтического существа и мало-помалу отравил его
творчество: оно оказалось слишком слабо, чтоб создать поэтические
олицетворения для всех волновавших поэта чувств и мыслей. Лиризм, который
придал столько неотразимого обаяния "Запискам сумасшедшего", "Шинели", уже
нарушил художественность творчества во 2-й части "Мертвых душ", где Гоголь
творил людей, так сказать, лирически, и, наконец, он же вызвал ослабевший и
померкший ряд туманных, риторических и горделиво фарисейских сочинений, в
виде его знаменитой "Переписки с друзьями".
Гончаров не переживал тяжелой полосы гоголевского самообнажения и
самобичевания, он не терял ни любви к людям, ни веры в людей, как Гоголь. В
жизни его были крепкие устои и из них главным была любовь к жизни и вера в
медленный, но прочный прогресс. Эти коренные различия в обстановке
творчества обусловили в Гончарове отобщение от Гоголя. Но уйти от него в
материальной, эпической стороне своих типов он, конечно, не мог.
Крупные поэтические произведения окрашивают явления жизни на большом
пространстве.
Для Гоголя крепостная Россия была населена еще Простаковыми и
Скотиниными, для Гончарова ее населяли уже Коробочки, Собакевичи, Маниловы.
Наблюдения Гончарова невольно располагались в душе по определенным,
поставленным Гоголем, типам. Гоголь дал прототип Обломовки в усадьбе
Товстогубов. Он неоднократно изображал и мягкую, ленивую натуру, выросшую на
жирной крепостнической почве: Манилов, Тентетников, Платонов. Корни Обломова
сюда, по-видимому, и уходят. Впрочем, из этих трех фигур законченная и
художественная одна - Манилов; Тентетников и Платонов - это только эскизы, и
потому сравнивать их с Обломовым совсем неправильно. Кроме того, в
Тентетникове и Платонове преобладающая черта - это вечная скука,
недовольство, чуждые Обломову. Обломов, несомненно, и гораздо умнее
Манилова, и совершенно лишен той восторженности и слащавости, которые в
Манилове преобладают.
Не раз, и помимо "Мертвых душ". Гоголь предвосхищал обломовщину:
например, мимоходом в анекдоте о Кифе Мокиевиче {35}, бесплодном и праздном
резонере. Я даже думаю, что добролюбовский этюд "Что такое обломовщина?" во
многих своих чертах гораздо более примыкает к этому гоголевскому эпизоду,
чем к гончаровскому роману.
Напоминает Обломова своею нерешительностью, домоседством и Подколесин,
тут же кстати и неугомонный друг, как у Обломова, и проект женитьбы. Но все
помянутые гоголевские типы только намекают на гончаровского героя.
Содержание самого типа Обломова богаче гоголевских прототипов, и от
этого он гораздо более похож на настоящего человека, чем каждый из них: все
резкости сглажены в Обломове, ни одна черта не выдается грубо, так чтоб
выделялись другие.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 7 comments