igor1960 (igor1960) wrote,
igor1960
igor1960

Categories:

Анненский об Обломове.

Как в лирике поэта мы ищем центра, преобладающего мотива, так в
романическом творчестве среди массы типических изображений мы ищем типа
центрального. У Гончарова был один такой тип - Обломов.

Обломов служит нам ключом и к Райскому, и к бабушке, и к Mapфиньке, и к Захару.
В Обломове поэт открыл нам свою связь с родиной и со вчерашним днем,
здесь и грезы будущего, и горечь самосознания, и радость бытия, и поэзия, и
проза жизни; здесь душа Гончарова в ее личных, национальных и мировых
элементах.
Что он: обжора? ленивец? неженка? созерцатель? резонер? Нет... он
Обломов, результат долгого накопления разнородных впечатлений, мыслей,
чувств, симпатий, сомнений и самоупреков. Т
ридцать лет тому назад критик видел в Обломове открыто и беспощадно
поставленный вопрос о русской косности и пассивности. Добролюбов смотрел с
высоты, и для него уничтожалась разница не только между Обломовым и
Тентетниковым, но и между Обломовым и Онегиным; для него Обломов был
разоблаченный Печорин или Бельтов, Рудин, низведенный с пьедестала.
Через 30 лет, в наши дни, критик "Русской Мысли" назвал Обломова просто
уродом, индивидуальным болезненным явлением, которое может быть во все
времена, и потому ни характерности, ни тем менее общественного значения не
имеет {36}.
Нам решительно нечего делать ни с тем, ни с другим мнением; я привел их
здесь только, чтоб показать, как мало затронут ими художественный образ
Обломова и как противоречивы могут быть суждения, если люди говорят не о
предмете, а по поводу предмета. Да простит мне тень Добролюбова, что я
поставил рядом с упоминанием о нем отзыв М. А. Протопопова.

* * *
Я много раз читал Обломова, и чем больше вчитывался в него, тем сам
Обломов становился мне симпатичнее.
Автор, по-моему, изображал человека ему симпатичного, и в этом
основание впечатления. Затем, чем больше вчитываешься в Обломова, тем меньше
раздражает и возмущает в нем любовь к дивану и к халату. Передаю свои
впечатления только, но думаю, что они зависят от любви самого автора к покою
и созерцанию и от его несравненного уменья опоэтизировать самую простую и
неприглядную вещь.

Илья Ильич Обломов не обсевок в поле. Это человек породистый: он красив
и чистоплотен, у него мягкие манеры и немножко тягучая речь. Он умен, но не
цепким, хищным, практическим умом, а скорее тонким, мысль его склонна к
расплывчатости.
Хитрости в нем нет, еще менее расчетливости. Если он начинает хитрить,
у него это выходит неловко. Лгать он не умеет или лжет наивно.
В нем ни жадности, ни распутства, ни жестокости: с сердцем более
нежным, чем страстным, он получил от ряда рабовладельческих поколений
здоровую, чистую и спокойно текущую кровь - источник душевного целомудрия.
Обломов эгоист. Не то, чтобы он никого не любил, - вспомните эту жаркую
слезу, когда во сне вспомнилась мать, он любил Штольца, любил Ольгу, но он
эгоист по наивному убеждению, что он человек особой породы и на него должны
работать принадлежащие ему люди. Люди должны его беречь, уважать, любить и
все за него делать; это право его рождения, которое он наивно смешивает с
правом личности.
Он никогда не представляет себе свое счастье основанным на несчастье
других; но он не стал бы работать ни для своего, ни для чужого
благосостояния. Работа в человеке, который может лежать, представляется ему
проявлением алчности или суетливости, одинаково ему противных. К людям он
нетребователен и терпим донельзя, оптимист. Обломов любит свой привычный
угол, не терпит стеснения и суеты, он не любит движения и особо резких
наплывов жизни извне, пусть вокруг и разговаривают, спорят даже, только чтоб
от него не требовали ни споров, ни разговоров. Он любит спать, любит хорошо
поесть, хотя не терпит жадности, любит угостить, а сам в гости ходить не
любит.
Обломов, может быть, и даровит, никто этого не знает, и сам он тоже, но
он, наверное, умен. Еще ребенком обнаруживал он живость ума, который
усыпляли сказками, вековой мудростью и мучной пищей.
Университетская наука не менее обломовских пирогов усыпляла
любознательность; служба своей центростремительной силой отняла у него
любимый и родной угол, бросила куда-то на Гороховую и взамен предоставила
разговоры о производствах и орденах; на службу Обломов раньше смотрел с
наивными ожиданиями, потом робко, наконец равнодушно. Не прельщаясь ни
фортуной, ни карьерой, он залег в берлогу.
Отчего его пассивность не производит на нас ни впечатления горечи, ни
впечатления стыда?
Посмотрите, что противопоставляется обломовской лени: карьера, светская
суета, мелкое сутяжничество или культурно-коммерческая деятельность Штольца.
Не чувствуется ли в обломовском халате и диване отрицание всех этих попыток
разрешить вопрос о жизни. Отойдем на минутку, раз мы заговорили об
обломовской лени и непрактичности, к практичным и энергичным людям в
гончаровских же романах.
Вот Адуев-дядя и вот Штольц.
Адуев-дядя - это еще первое издание и с опечатками. Он трезв,
интенциозен до крайности, речист, но не особенно умен, только оборотист и
удачлив, а потому и крайне самоуверен. Колесницу его, адуевского, счастья
везут две лошади: фортуна и карьера, а все эти искусства, знания, красота
личной жизни, дружба и любовь ютятся где-то на козлах, на запятках - в самой
колеснице одна его адуевская особа. Дядя Адуев раз проврался и был уличен молодой женой в хвастовстве.
Но ничего подобного не может случиться со Штольцем: Штольц человек
патентованный и снабжен всеми орудиями цивилизации, от Рандалевской бороны
до сонаты Бетховена, знает все науки, видел все страны:
он всеобъемлющ, одной рукой он упекает Пшеницынского братца, другой
подает Обломову историю изобретений и откровений; ноги его в это время
бегают на коньках для транспирации; язык побеждает Ольгу, а "ум" занят
невинными доходными предприятиями.
Уж, конечно, не в этих людях поэтическая правда Гончарова видела идеал.
Эти гуттаперчевые человечки, несмотря на все фабрики и сонаты,
капиталы, общее уважение и патенты на мудрость, не могут дать счастье
простому женскому сердцу.
И Гончаров в неясном или безмолвном упреке их жен произносит приговор
над своими мещанскими героями.
Может быть, Адуев-дядя и Штольц были некоторой душевной болью самого
Гончарова.
В них отразились вожделения узкого филистерства, которым заплатил дань
наш поэт: он переживал их в департаментах, в чиновничьих кругах, в заботе об
устройстве своего одинокого угла, в погоне за обеспечением, за комфортом, в
некоторой черствости, пожалуй, старого и хозяйственного холостяка.
Но вернемся к Обломову.
Обломова любят. Он умеет внушить любовь, даже обожание в Агафье
Матвеевне. Припомните конец романа и воспоминание о нем Захара. Он, этот
слабый, капризный, неумелый и изнеженный человек, требующий ухода, - он мог
дать счастье людям, потому что сам имел сердце.
Обломов не дает нам впечатления пошлости. В нем нет самодовольства,
этого главного признака пошлости. Он смутится в постороннем обществе,
наделает глупостей, неловко солжет даже; но не будет ломаться, ни
позировать. В самом деле, отчего его жизнь, такая пустая, не дает
впечатления пошлости? Посмотрите, в чем его опасения: в мнительности, в
страхе, что кто-нибудь нарушит его покой; радости - в хорошем обеде, в
довольных лицах вокруг, в тишине, порой - в поэтической мечте.
Отнимите у Обломова средства, он все же не будет ни работать, ни
льстить; в нем останется то же веками выработавшееся ленивое, но упорное
сознание своего достоинства. Может быть, с жалобами, капризами, может быть,
с пристрастием к рюмочке, но, наверное, без алчности и без зависимости, с
мягкими приемами и великодушием прирожденного Обломова.

Остановимся на одну минуту на романе Обломова с Ольгой.
Еще до начала романа Обломов в разговоре со Штольцем указывает, что ему
нельзя жениться: он беден; потом это соображение несомненно тоже в нем
говорит; может быть, оно в значительной мере и содействует разрыву. Какое
мещанское, мелкое соображение, не правда ли? А посмотрите, как в своих
воспоминаниях Гончаров освещает тот же мотив.

Помните вы эту симпатичную фигуру Якубова, его крестного отца, образчик
провинциального джентльмена 20-х и 30-х годов, тип, который просмотрели наши
старые поэты.
Гончаров рассказывает про Якубова следующее:
Он влюбился в одну молодую, красивую собою графиню. Об этом он мне
рассказал уже после, когда я пришел в возраст, но не сказал, разделяла ли
она его склонность. Он говорит только, что у него явился соперник, некто
богатый, молодой помещик Ростин. Якубов стушевался, уступил.
- Отчего же вы не искали руки ее? - спросил я, недовольный такой
прозаической развязкой.
- Оттого, мой друг, что он мог устроить ее судьбу лучше, нежели я. У
меня каких-нибудь триста душонок, а у него две тысячи. Так и вышло. Я сам
желал этого. Оба они счастливы, и слава богу! - он подавлял легкий вздох
(IX, 64).

Позже Якубов говорил с ней и о ней не иначе, как с нежной
почтительностью, и был искренним другом ее мужа и всей семьи (65).
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments