August 16th, 2008

(no subject)

http://www.hrono.info/statii/2005/ilin_moskvam.html

выявим одну принципиальную черту философского творчества как такового. Ту черту, которая заставляла Льва Лопатина сказать уже в конце жизни (причем на торжественном чествовании его заслуг перед русской философией): "...моя философская деятельность протекала одиноко"; черту, с которой связан резкий акцент Ивана Ильина на "лично-одиноком человеке", на том, что "каждый из нас, несмотря на постоянное, повседневное -- сознательное и бессознательное общение, совершает свою жизнь и осуществляет свой земной путь от рождения до смерти в глубоком и неизбывном одиночестве". Есть важный смысл в строке тонкого русского поэта Якова Петровича Полонского (1819-1898):

Русская мысль в одиночку созрела...

Русская национальная философия возникла и вызревала -- как все творческое, все великое -- в глубочайшем уединении человеческого духа, проникала в самую тайну этого уединения, в котором на деле заключается настоящий источник любого подлинного единства. "Каждая нравственная победа в тайне одной христианской души есть уже духовное торжество для всего христианского мира". Записав эти слова в набросках к так и не написанной книге, И. В. Киреевский на деле совершил больше, чем все авторы будущих трактатов о "всеединстве", вместе взятые; он записал слова, смысл которых является столь же глубоко философским, сколь и глубоко христианским... Путь к подлинной христианской философии здесь, конечно, еще только начинался -- но начинался в направлении единственно верном, с которого легко сбиться именно в самом начале. На примере ряда русских мыслителей (А. С. Хомяков, С. Н. Трубецкой, С. А. Аскольдов) мы увидим, как дорого можно заплатить за стремление поскорее уйти от уединения в "общение", не выстрадав до конца ничем не заменимый опыт уединения; увидим и то, как философская правдивость возвращает настоящих мыслителей к этому роднику истины. Но еще значимей судьба тех, кто, подобно И. В. Киреевскому, П. Е. Астафьеву, Н. Г. Дебольскому, утверждал и отстаивал свое право на творческое уединение -- видел в этом праве свой долг, понимал, что именно так осуществляет философ и служение истине, и служение своему народу. Логика такого служения -- трагична...

(no subject)

http://www.hrono.info/statii/2005/ilin_moskvam2.html

"Если нет и не может быть русской национальной философии, то нет и не может быть и русского национального самосознания, ибо философия, в отличие от знания предметов, есть именно самосознание целого духа"1.

Эти слова П. Е. Астафьева имеют для нашего исследования поистине путеводное значение; они дают ключ к пониманию той духовной борьбы, которая составляет прошлое русской мысли и которой не избежать в будущем, даже если уйти на самые вершины "чистой философии", -- напротив, на этих вершинах борьба вспыхнет с особенной, яростной силой.

Но объясним сначала, почему Петр Астафьев облек свое суждение (по сути, положительное) в несколько тяжеловесную "условно-отрицательную" форму. Нетрудно догадаться: он явно отталкивался от мнения, кем-то и где-то высказанного, о том, что русской национальной философии "нет и не может быть". Невольно возникает вопрос: откуда взялась подобная мысль ко времени появления статьи Астафьева в одном из номеров "Русского обозрения" за 1890 год? Разве уже не стало достоянием русской культуры философское наследие И. В. Киреевского, А. С. Хомякова, П. Д. Юркевича, Н. Я. Данилевского? Разве не звучали в те годы голоса таких незаурядных мыслителей, как А. А. Козлов, К. Н. Леонтьев, Л. М. Лопатин, Н. Н. Страхов, Б. Н. Чичерин? И наконец, разве не успело русское общество познакомиться с работами В. С. Соловьева?

Все верно -- было к тому времени и наследие, причем не самое скудное; было и актуальное философское творчество; был и Владимир Соловьев. Курьез, однако, в том, что именно последний и заявил в 1888 году: "Никаких действительных задатков самобытной русской философии мы указать не можем; все, что выступало в этом качестве, ограничивалось одною пустою претензией"2. Вот так: у всех своих предшественников и современников г-н Соловьев находил лишь "пустую претензию", а для будущего русской философии не видел никаких задатков*.

В связи с этим становится особенно ясно, почему сегодня так стараются представить в качестве "центральной фигуры" русской философии именно В. С. Соловьева. Пусть немцы продолжают и по сей день слышать голос Гегеля, обращенный к своим соотечественникам: "Мы получили от природы высокое призвание быть хранителями этого священного огня"4, огня философии. Но русские люди обязаны выслушивать совсем иное; обязаны почтительно внимать клевете на русскую философию из уст ее мнимого "основоположника"; обязаны, как и он, не верить в русскую философию, в ее высокое назначение. А тех, кто не соглашался с этой клеветой, кто считал русский народ, в силу коренных черт его духовного склада, "особенно призванным из всех сфер умственной деятельности именно к философии"5, -- тех необходимо просто изгнать из "истории русской философии", дабы отбить у нас всякую охоту к ее подлинному возрождению**.



Сразу уточним один немаловажный момент. Соловьев отвергал не только "самобытность" русской философии в смысле ее оригинальности, новизны и т. д. -- он заявлял, что даже там, где русские мыслители пытаются развивать чужие идеи, они лишь "воспроизводят в карикатурном виде те или иные крайности и односторонности европейской мысли". Но и это еще не все, что имел сказать Соловьев о нашей духовной жизни. Из той же работы мы узнаём, что русский народ, подобно "другим полудиким (!) народам Востока", вообще не способен к серьезной умственной работе "в области мысли и знания"7.

Забудем на минуту о философии и оценим это обобщение по достоинству. Сделано оно было, повторяю, в 1888 году, когда за плечами русской науки уже стояли гениальные открытия Николая Лобачевского и Дмитрия Менделеева, когда в России уже возникли мощные научные школы в математике, физике, химии и других "областях мысли и знания"***. Ну ладно, учтем, что Владимир Соловьев, отчисленный в свое время с физико-математического факультета Московского университета за хроническую неуспеваемость, был в этих областях полным невеждой. Но ведь историко-филологический факультет он потом закончил. Однако при оценке умственной деятельности русского народа он точно так же "не заметил" ни блестящей плеяды отечественных филологов (А. Н. Афанасьев, Ф. И. Буслаев, И. И. Срезневский и множество других ярких имен), ни стремительного развития русской исторической науки -- славяноведения, европеистики, востоковедения и т. д. Даже творчество собственного отца, выдающегося историка С. М. Соловьева, не удержало сына от нелепых и злобных обобщений. И в этой клевете на отечество -- весь Владимир Соловьев.

Но тогда возникает вопрос: с какой стати серьезный русский мыслитель Петр Астафьев обратил внимание на суждения, от которых за версту несло самой примитивной смердяковщиной? Конечно, чувство чести заставляет нас порою отвечать и на самый подлый вызов, на который было бы благоразумнее вообще не обращать внимания. П. Е. Астафьеву, потомку русских дворян по материнской линии и греческих аристократов по отцовской9, это чувство было присуще в самой высокой степени; уже поэтому он не мог смолчать на выпады наглого недоучки против "полудикого народа Востока"*. Но не мог он смолчать -- и просто как русский философ.

От лица русской национальной философии, уже достигшей полной духовной зрелости, П. Е. Астафьев ясно выразил принцип, составлявший ее ядро, ее теоретическую доминанту, -- принцип самосознания. Астафьев не опустился до мелкой полемики с философским двойником Смердякова, он просто сказал то главное, о чем необходимо помнить в любом случае, независимо от порицаний (или комплиментов) в адрес русского народа и русской культуры. Основной смысл слов Астафьева именно философский, а не публицистический, как можно решить, обратив внимание только на их национально-патриотический пафос. Для Астафьева несомненен тот факт, что душевный склад русского человека (цитируемая работа имеет подзаголовок "к русской народной психологии") располагает последнего к философии: "...погруженный лучшими и глубочайшими своими стремлениями в свой внутренний, духовный мир, он не может не быть глубоко проникнут интересом самосознания"; неслучайно, добавляет Астафьев, "в нашей литературе всякое мало-мальски крупное произведение окрашено каким-нибудь философским интересом". Здесь вполне уместно вспомнить те слова, которые бросает у Ф. М. Достоевского не слишком образованный, но глубоко русский по духу Дмитрий Карамазов в адрес "ученого" нигилиста Ракитина: "Все настоящие русские люди философы, а ты хоть и учился, а не философ, а смерд".