January 1st, 2008

(no subject)

Вчера посидели за праздничным столом. Жена и дочери с кавалерами. Меня немного тяготило. Я в последнее время предпочитаю небольшой стол, просмотр телевизора и быстрый уход в кровать. Потом дети разошлись гулять в город. Я выпил чаю и захотел еще посмотреть телевизор.
Утром встал. Младшая с кавалером сонно смотрели телевизор. Я присоединился. Сергей принес бутылку коньяка. Начал пить. Совсем немного. Чтобы щипал язык. Я это делаю только в последнее время. И получаю долгое удовольствие. До этого пил по русски. И грамм по 50 - 100. Я стал пить немного, пригубливая, только последний год. Это мое приобретение за последний год.
Вспомнил, как стакан водки выпил, когда получил старлея. в этой связи вспомнил и саму службу. Мне дороги эти воспоминания. Попробую рассказать, что получится.

(no subject)

По распределению меня послали в московский округ. Это даже интриговало. Почти Москва! А вдруг? В Москве после долгого сидения в каком-то штабе (отделе кадров) меня и ряд однокурсников отправили в Ярославль. Ну, Ярославль - это не Москва и подмосковье, но ведь тоже неплохо? В Ярославле меня определили в Кострому и сказали, как добраться до подразделения на краю Костромы: там подскажут, как добраться до управления части. Все эти передвижения я делал с большим чемоданом, в котором были шинель и прочая. В Костроме мне подсказали, как добраться до управления части, что в 70 км от Костромы, где определят мою конечную участь. Московские иллюзии уже окончательно пропали. С чемоданом долго перся по проселочной дороге, когда сшел с попутки в направлении управления. Подоблала машина, ехавшая в управление. Полк назывался Сусанинским, так как находился около Сусанино (именно там Саврасов написал "Грачи прилетели", и именно около него в 8 км Сусанин завел поляков в болото: вроде, несколько лет назад в предполагаемом месте выкопали изрубленный православный нательный крестик). Определили в подразделение в 8 км от Сусанино, но все-таки не там, где совершил свой подвиг Сусанин. Итак, не Москва, не подмосковье, не Ярославль, не Кострома, и даже не Сусанино, а в 8 км от него. Постоянное дежурство. Если подразделение дежурило, я должен был занять свое рабочее место за 5 минут. Если не дежурило - за 15 минут. Кроме учебных тревог занимали свои рабочие места при взлете стратегических разведчиков США в Норвегии и, возможно, ФРГ, чтобы встретить их во всеоружии, если они со своей скоростью 1 км в секунду вдруг по неведомым причинам вздумают вторнуться в пространство СССР. Летали они почти каждый день и мы около часа отдавали дань их полетам.
На дежурстве каждому приходилось дежурить почти через 3 дня. Это было лучше, чем ходить дежурным по казарме и поднимать солдат утром, гонять их на зарядку и следить за неуставными взаимоотношениями, ночью ходить по котельныи и так далее. Но были и свои неудобства. Надо было принимать контрольные сигнала по радиосети. Из-за обьективных условий распространения иногда сигналы можно было пропустить. Ушлые телефонисты при подозрительном шуме в приемнике начинали дозваниваться до других телефонистов в других корпусах, где сообщение могли принять. Если этого не удавалось, то вдруг по громкоговорящей связи раздавался требовательный голос оперативного дежурного полка, который был в таком же подконтрольном положении и требовал данных. Если сигнал пропускался, ставилась двойка с последующим пропесочиванием. Подстраховаться от этого нельзя было никак и, как я теперь понимаю, относиться к этому надо было философски, как каре Господней. Кара Господня наступала утром в красноречивом молчании командира при докладе ему о сдаче дежурства и о оценке.
Вспоминаются от той 3-ех летней службы звездные морозные и сухие зимы (в Белоруссии таких нет сейчас), когда ночью на дежурстве выйдешь подышать и полюбоваться небом. Иногда в виде проверкиоперативный полка присылал какую-нибудь шифровку, которую за отведенное время надо было расшифровать и зашифровать ответ. Но так как оперативный дежурный по полку был такой же человек, и предпочитал дремать, а не составлять кодограммы, то это было редко. С удовольствием выполнял указания на ночные учебные включения локаторов. По одному находил отметки в угловом секторе 360 градусов, а второй наводил на него и любовался огромной отметке на экране сопровождения, очередной раз удивляясь, как тонкий луч локатора точно и автоматически сопровождает цель. Обычно это были пассажирские, конечно. Во время учений скоростные истребители как кузнечики в виде редких отметок на экране обзора 360 градусов пробегали и взять их на сопровождение локатором сопровождения было уже не так просто одному, или даже невозможно.
Вспоминаются зимние учения по свертыванию и маршу на сотни километров, как смертный ужас. Мне еще везло: я в основном организовывал и сам сматывал толстые кабеля. Другим везло меньше: они на морозе, на ветре и высоте разбирали и укладывали на машины тяжелые и громоздкие детали антенн. Потом ночной марш через ноную Кострому к Ярославлю, страх остановки машин, тянущих в гору тяжелые прицепы, когда выскакиваешь из идущей машины и на ходу бросаешь под колеса, что придется, лишь бы не остановиться. Тогда часовая морока с вызовом тягача и последующим вытаскиванием. Обычно под горку набирали скорость, чтобы потом по инерции проскочить в гору. У новичков-водителей это получалось не всегда. Потом разворачивание на новом месте в чистом поле и ужас от ожидания: не забыли ли чего, какой кабель и прочее, не случилосьбы серьезной поломки.
Из-за дежурства даже в Сусанино выбраться я не мог. Только когда был старшим машины, которая ежедневно возила детей в школу в Сусанино. Но это можно было использовать толькодля того, чтобы зайти в магазин. На праздники иногда отпускали в Сусанино на концерт части. После этого можно было остаться на дискотеке с тем, чтобы добраться на попутной или иногда пешком. Вспоминаю с некоторым чувством вины провожания за одной молодой женщиной, муж которой был в тюрьме. Редкие встречи с ней придали человеческий и теплый оттенок моим воспоминаниям. Я ей очень благодарен за эти встречи. Честно говоря, во время учебы я был поглощен в основном занятиями и у меня не было друзей. Ее я мог назвать своей подругой. Раз или несколько в год (весной) при оказии я находил ее и водил по черемухам и сирени, вдыхал аромат ее волос, чувствовал ее тепло: вкусно пало орехами и молодой женщиной. Ей, наверное, хотелось, чтобы я был смелее, но этого не было. Звали ее Таня. Уже много лет спустя мне во сне продиктовали ее фамилию. Это, наверное, был одним из первых каких-то мистических моментов в моей жизни. Я долго не мог сообразить, почему она мне так знакома. А потом нахлынули воспоминания и я предринял усилия, чтобы побывать на старом месте службы.
Пару раз проводил девушку Олю, которая работала библиотекарем. Один раз нашел ее около дома. Она завела домой, в деревянный старинный русский дом с печкой. Меня накормили ухой. Строго посмотрел отец. Мы погуляли с ней до вечера. Я был рад общению. Месяцы в казарме и в лесу! Вечером объятия и поцелуи на скамейке поддубом около дома под контролем. Больше я ее не тревожил. Ей надо замуж думать: мне поступать учиться дальше. Но это воспоминание тоже сделало мою юность.

(no subject)

Григор Нарекаци

Безверью и сомненьям нет предела,
Чтобы греха избегнуть - дай мне сил!
Мой дух пока не отрешен от тела,
И страшен грех, что тело осквернил.

Скорблю, что дух и тело не едины,
Что на добро надежды нет в сердцах,
Скорблю, что создан человек из глины,
Замешанной на низменных страстях.

Скорблю, что нас, людей, наш ум усердный
Не сделал совершеннее скотов,
И грязью мы отмечены и скверной,
И памятью содеянных грехов.

Что каждый совершил и что утратил,
Слепит молитву, замутняет взгляд,
И мы, сжимая плуга рукояти,
Все норовим глядеть назад.

Мы, смертные, пленяемся ничтожным,
И не умеем заглянуть вперед;
А в поединке истинного с ложным,
Лукавое и злое верх берет.

И боль утрат идет во след за нами,
Повсюду темень, пелена у глаз.
И приговор возмездья пишет память,
В сердцах нечистых каждого из нас.