igor1960 (igor1960) wrote,
igor1960
igor1960

Анненский о Гончарове

Перед нами девять увесистых томов (1886-1889, в сумме более 3500
страниц, целая маленькая библиотека, написанная Иваном Александровичем
Гончаровым. В этих девяти томах нет ни писем, ни набросков, ни стишков, ни
начал без конца или концов без начал, нет поношенной дребедени: все
произведения зрелые, обдуманные, не только вылежавшиеся, но порой даже
перележавшиеся. Крайне простые по своему строению, его романы богаты
психологическим развитием содержания, характерными деталями; типы сложны и
поразительно отделаны. "Обрыв" задумывался, писался и вылеживался 20 лет.
Этого мало: Гончаров был писатель чисто русский, глубоко и безраздельно национальный.
Из-под его пера не выходило ни "Песен торжествующей любви", ни переводов
с испанского или гиндустани. Его задачи, мотивы, типы всем нам так близки.
На общественной и литературной репутации Гончарова нет не только пятен, с
ней даже не связано ни одного вопросительного знака.
Имя Гончарова цитируется на каждом шагу, как одно из четырех-пяти
классических имен, вместе с массой отрывков оно перешло в хрестоматии и
учебники; указания на литературный такт и вкус Гончарова, на целомудрие его
музы, на его стиль и язык сделались общими местами. Гончаров дал нам
бессмертный образ Обломова. … от появления последней крупной вещи Гончарова прошло 22 года и … все-таки на бледно-зеленой обложке гончаровских сочинений … напечатаны обидные для русского самосознания и памяти покойного русского писателя слова: Второе издание. Эти мысли пришли мне в голову, когда я недавно перечитал все девять томов Гончарова и потом опять перечитал... Так как причин этому явлению надо искать не в Гончаровском творчестве, а в условиях нашей общественной жизни, то я и не возьмусь теперь за выяснение их. Меня занимает Гончаров.



Прочитайте те страницы, которые он предпослал 2-му изданию "Фрегата
Паллада" и его "Лучше поздно, чем никогда", - есть ли в них хоть тень
гоголевского предисловия к "Мертвым душам" или тургеневского "Довольно": ни
фарисейского биения себя в грудь, ни задумчивого и вдохновенного позирования- minimum личности Гончарова. Итак, личность Гончарова тщательно пряталась в его художественные образы или скромно отстранялась от авторской славы. Как подсмеивался сам поэт над наивными стараниями критиков открыть, в ком он себя увековечил: в старшем или в младшем Адуеве, в Обломове или в Штольце.

Сентиментализм он осмеял и осудил еще в начале своего творчества {10}; мистицизм был ему чужд, его герои даже не касаются религиозных вопросов. Страсть не дается его героям. Вспомните, как Райский все только ищет и ждет страсти. Любовь, страх и другие аффекты, конечно, ближе связаны с музыкой, чем с живописью или скульптурой. И живопись, и скульптура уходят в познание и в существе своем холодны, зрительные впечатления, решительно преобладая в душе, занимают наблюдательный ум и служат как бы противовесом для резких чувств и волнений.

Так называемый художественный объективизм, (без гнева и пристрастия), которым Гончаров так гордился, есть в действительности лишь резкое и решительное преобладание в его поэзии живописных элементов над музыкальными.
Надо разобраться в этом понятии объективного творчества. Это вовсе не
безразличность в поэтическом материале, какою щеголяет, например,
флоберовская школа. Гончаров был, в сущности, весьма разборчив в своих
впечатлениях, тем более в образах, и потому как поэтическая индивидуальность
безусловно определеннее и Тургенева, и Достоевского, и многих русских
писателей. Его мозг не был фонографом, а творческий ум "все освещающим
фонарем", и если анализирующая мысль его терпеливо распутывала хитрую и
живую ткань из добра и зла, отсюда отнюдь не следует, что он был для русской
жизни дьяком "в приказе поседелым".
Гончаров вообще рисовал только то, что любил, т. е. с чем сжился, к
чему привык, что видел не раз, в чем приучился отличать случайное от
типического. Между ним и его героями чувствуется все время самая тесная и
живая связь. Адуева, Обломова, Райского он не из одних наблюдений сложил, -
он их пережил. Эти романы - акты его самосознания и самопроверки. В Адуеве
самопроверка была еще недостаточно глубока; в Райском самопроверочные задачи
автора оказались слишком сложны. Обломов - срединное и совершеннейшее его
создание.
Гончаров писал только то, что вырастало, что созревало в нем
годами. Оттого у него так много героев и эти герои так единообразны. Кто не
согласится, что Обломов глубже и теснее связан с Гончаровым, чем Санин или
Лаврецкий с Тургеневым? У Тургенева это связь настроений, у Гончарова -
натур. Никто не станет спорить, что есть в романах нашего поэта и манекены,
сочиненные люди. Он это и сам первый признавал: и граф в "Обыкновенной
истории", и Беловодова, и Наташа в "Обрыве" сочинены, Тушин сочинен и Штольц
придуман. Но ведь эти фигуры и не просятся в художественные перлы: на лайке
своих кукол поэт не рисует ни синих жилок, ни характерных морщинок. Цель их
присутствия в романах ясна до обнаженности: то мысль поэта ищет антитезы
(Штольц, Аянов), то поэт вглядывается в мерцающий вдали огонек, стараясь
разгадать его очертания (Тушин), то план романа требует известного замещения
(граф).
Гончарову было положительно чуждо обличительное,
тенденциозное творчество: он не написал бы ни "Взбаламученного моря" {13},
ни "Некуда" {14}, ни "Бесов", ни даже "Нови" {15}. В противоположность
Тургеневу, который не мог допустить и мысли о том, что он, Тургенев, не
понимает новых течений жизни, и Достоевскому, который чувствовал себя
призванным пророком-обличителем современных недугов, Гончаров всегда
запаздывал со своими образами именно потому, что слишком долго их переживал
или передумывал. За Райским, человеком 40-х годов, которого он выдал в 1869
г., он просмотрел 60-е годы, и в Марке дал какую-то наивную, почти лубочную
карикатуру.
Гончаров особенно любил рисовать симпатичные явления: как хороши его
Фадеев, Обломов, Марфинька, Вера, бабушка. Райский, Захар, Матвей и
насколько уступают им Тарантьев, Тычков, Полина Карповна, Марк. Зло ему
вообще меньше удается в образах.
Под
экватором и в светской гостиной - все равно - Гончаров ищет не новых
ощущений: он лишь соглашает свои привычные впечатления с новыми и смотрит,
как это старое выглядит под новым солнцем. В долгом плавании, среди
беспрерывно сменявшихся горизонтов, Гончаров нигде не дает необычному и
изумительному затереть в душе близкое, покорить душу силой своей красоты и
оригинальности. Он цепко держится и на океане за свой русский мирок: дед,
каюта, вестовой, купающиеся матросы, щи.

Если требования в плане романа - это "сознательное" творчество,
которого он так чурался, - натолкнут его на чуждый мир, он вяло тянет нить
романа и потом сознается сам (например, говоря о начале "Обломова" и
"Обрыва"), что пришлось выдумывать, сочинять, и смиренно склоняет голову под
заслуженные упреки {21}. От салонного разговора графа в "Обыкновенной
истории" он рад перейти к деревенскому ужину с беседой о поросенке и огурце;
от умных разговоров Обломова с чиновниками и литераторами - к лежанке
Захара, которая уходит корнями, может быть, еще в детские впечатления. Его
тяготит гостиная Беловодовой, но как развертывается художник, уйдя из этой
гостиной в сад Татьяны Марковны Бережковой, на крутизны нагорного волжского
берега, к Марфинькиным утятам, к желтоглазой Марине и деревенскому
джентльмену Титу Никонычу, в котором он с любовью рисовал самый дорогой
образ из своего детства и юности.
Но Гончаров был не только бессознательный, инстинктивный оптимист:
оптимизм входил в его поэтическое мировоззрение.

Зато действующие лица Гончарова несомненно часто высказывают его мысли.
В 1-й части "Обломова" герой разражается следующей тирадой против
обличений в поэзии; разговаривает он с литератором Пенкиным.

- Нет не все! - вдруг воспламенившись, сказал Обломов. - Изобрази вора,
да и человека тут же не забудь. Где же человечность-то? Вы одной головой
хотите писать! - почти шипел Обломов, - вы думаете, что для мысли не надо
сердца. Нет, она оплодотворяется любовью. Протяните руку падшему человеку,
чтоб поднять его, или горько заплачьте над ним, если он гибнет, а не
глумитесь. Любите его, помните в нем самого себя и обращайтесь с ним, как с
собой, - тогда я стану вас читать и склоню перед вами голову... - сказал он,
улегшись снова покойно на диван...

Или дальше:

- Извергнуть из гражданской среды! - вдруг заговорил вдохновенно
Обломов, встав перед Пенкиным, - это значит забыть, что в этом негодном
сосуде присутствовало высшее начало; что он испорченный человек, но все
человек же, то есть вы сами. Извергнуть! А как вы извергнете из круга
человечества, из лона природы, из милосердия божия? - почти крикнул он с
пылающими глазами.
- Вон куда хватили! - в свою очередь с изумлением сказал Пенкин.
Обломов увидел, что он далеко хватил. Он вдруг смолк, постоял с минуту,
зевнул и медленно лег на диван.

Характерно для творчества самого Гончарова отношение Якубова к
взяточникам:

- Хапун, пострел! - говорил Якубов при встрече с таким судьей и быстро
перекидывался на другую сторону линейки, чтоб не отвечать на поклон (ibid.,
93).
У него совсем нет картин болезни: его поэзии, чуждой всего резкого, не
знакомы ни жгучие страдания, ни резкие порывы. Он проходит без описания
горячку Обломова, она приходится в промежутке между двумя частями романа.
Болезнь Веры так легко разрешается благотворным появлением бабушки. Но едва
ли зато какой-нибудь русский романист так хорошо, так тонко обрисовал
мнительность, эту болезнь воображения. Для Тита Никоновича мнительность
стала почти содержанием жизни, и Обломов все носится с своим ожирением
сердца. Печаль, эту болезнь души, Гончаров любит смягчать, чтоб она была ни
жгучей, ни резкой: вспомните бедняка Козлова, у которого жена уехала, -
он грустит, но живет надеждой, что неверная вернется. Резкие выходки в
романах Гончарова очень редки. Обломова он допустил до одного сильного
движения: на 500-й странице романа он дает пощечину негодяю Тарантьеву,
который заслужил ее чуть ли не на 20-й. Самое патетическое место в "Обрыве"
- энергичная расправа с Тычковым - не вполне удалось: слишком уж тяжелая
выдвинута артиллерия, и бабушка проявляет чересчур много пафоса против
грубого и зазнавшегося вора.
Вообще Гончаров избегает быстрых и резких оборотов дела. Тушин сломал
свой хлыст заблаговременно и в объяснении поражает Марка более изящной
сдержанностью (причем, однако, деревья трещат). Штольц и бабушка, как deus
ex machina {Бог из машины (лат.).}, являются как раз вовремя: порядок
водворяется сам собою, и разные негодяи прячутся по щелям.
Мучения Веры, - но они так воспитательны, даже благодетельны, она точно
обновляется после пережитого горя. Стоит ли говорить о страданиях Адуева, о
страданиях Райского оттого, что он не может покорить всех красивых женщин,
перед которыми блещет, или о мучениях Ольги из-за того, что Обломов все еще
не побывал в приказе и не написал в Обломовку. Два раза рисует Гончаров
настоящую тоску - это в жене Адуева-дяди и в Ольге Штольц, - с этим
подтачивающим живую душу чувством неудовлетворенности поэт так их и
покидает: он не певец горя. Зато ни негодяи, ни дураки Гончарова не
оскорбляют читателя. Первые посрамляются, вторые одурачиваются. Все эти
Тарантьевы, Тычковы так покорно уползают в свои щели.
Во всей поэзии Гончарова нет мистического щекотания нервов, даже просто
страшного ничего нет. Вспомните "Вия", вспомните изящную психологию страха в тургеневском
"Стучит". Ничего подобного у Гончарова. Тургенев пошел купаться и напугался
на десятки лет. Гончаров свет объехал и потом ничего страшного не рассказал.

Гончаров любил порядок, любил комфорт, все изящное, крепкое, красивое.Вспомните классическую характеристику англичан и их культуры во "Фрегате
Паллада" или параллель между роскошью и комфортом. Комфорт был для Гончарова
не только житейская, но художественная, творческая потребность: комфорт для
него заключался в уравновешенности и красоте тех ближайших, присных
впечатлений, которыми в значительной мере питалось его творчество.
Tags: Анненский о Гончарове
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments