igor1960's Journal
[Most Recent Entries]
[Calendar View]
[Friends]
Below are the 20 most recent journal entries recorded in
igor1960's LiveJournal:
[ << Previous 20 ]
| Sunday, February 1st, 2009 | | 6:46 pm |
Понравилось!
http://www.liveinternet.ru/users/znichka/post94717543/Скорее всего, вы никогда не читали Омара Хайяма… Потому что подавляющее большинство переводов на европейские языки – не просто искажают смысл его стихов – часто переводы имеют противоположный первоначальному смысл… Певцом вина, кабаков и женских прелестей– именно таким предстает «персидский Леонардо» - Омар Хайям в традиционных переводах. А на самом деле, он прошел великий интеллектуальный и духовный путь, пьянством и блудом никогда не увлекался. В 7 лет он знал наизусть Коран, а в медресе** пришел к выводу, что учителя ничего нового ему сообщить не могут.. если что-то он и не знает, то просто потому, что об этом еще не думал… Как странно жизни караван проходит. Блажен, кто путь свой – весел, пьян проходит. Зачем гадать о будущем, саки? Дай мне вина! Ночной туман проходит! Чтобы понять, о чем стихотворение, нужно знать немного … Творчество Хайяма наполнено суфийскими мотивами и образами.. Суфизм - это мусульманский мистицизм, требующий строгого аскетизма, призванного приводить к "высшему знанию" - познанию Бога. Идейно-теоретическая основа суфизма многое восприняла, в частности, из мистических верований Индии. В суфийских описаниях духовной структуры мироздания, в рекомендациях по отысканию своего "Я" и его очищению немало того, что мы привыкли связывать с некоторыми индийскими учениями, в частности, йогой. Прибегая к иносказаниям, суфии использовали поэзию для создания обладающих мощным эмоциональным воздействием мистических текстов, которые для непосвященного звучали как любовные или гедонистские* стихи, на деле же были полны сакрального смысла. Суфийская поэтическая символика группируется вокруг слов "любовь" и "вино": первое - о взаимоотношениях взыскующей души с Богом, второе - о восприятии уроков наставника и воздействии суфийских религиозных обрядов. Эти же слова играют значительную роль в поэзии Хайяма. Для западных умов многие священные писания казались лишь сладострастными вакхическими рапсодиями. В них постоянно говорится о "винограде" и о "виноградной лозе", о "красном вине и винной чаше"; а также они переполнены восхвалениями "возлюбленной девы", "возлюбленного", "объятий любви", "брачного ложа" и многих иных представлений и образов, которые в уме европейца связаны с предметами, весьма отдаленными от религии и благочестия. Так и переводили – просто по прямому смыслу. В таком виде эти стихи везде и растиражированы. Причиной такого своеобразного стиля является с одной стороны свойственное восточному уму богатство образов, чуждое Западу; с другой стороны суфии были вынуждены скрывать внутренний смысл своих сочинений под видом общепринятых поэтических сюжетов. Окруженные со всех сторон невежественными, фанатическими, правоверными магометанами, суфии были вынуждены прибегать к этому своеобразному символизму. Символизм этот основан на восторженном признании Бога внутри нас, на присутствии обитающего в нас Духа. Согласно с этим "объятие" означает восторг сознательного единения с божеством; "бракосочетание" – это начало познавания; "вино" – это мистические учения суфиев; "лоза" и "виноград" – это источник вина, то есть сам "суфизм". "Таверна" – это храм, или тайное "место обучения" суфиев; "возлюбленный" – это символ, означающей "Всеблагий", или Бог; "любовником" всегда называется суфий, созерцающий Возлюбленного. Термин "возлюбленная дева" часто употребляется как символ божества, в смысле предмета страстной любви, "любовника", или "суфия". В том же смысле возлюбленной и любовника применяются выражения "красная роза", любимая "соловьем". Многие западные писатели считают этот символизм слишком напыщенным и не находят в поэзии вдохновенных персидских поэтов ничего, кроме чувственности и вакхического распутства. Прочтите, например, кажущееся распутными стихи "Рубаи", применяя вышеприведенное толкование, и вы убедитесь, что даже в плохом переводе возможно увидеть настоящий смысл… "Пустыня стала бы раем, будь Ты рядом со мной; Ты бы пела в пустыне; Книга стихов под кустами, кувшин вина и хлеб". "Вы знаете, друзья, какой славной попойкой отпраздновал я в своем доме вторую мою свадьбу. Я выбросил со своего ложа старый, бесплодный разум, а в жены взял себе дочь вина". "Недавно, разверзлись врата таверны, и сквозь сумрак просиял ангельский образ. Он нес сосуд на плече и предложил мне вкусить из него. То был – виноград!" "Виноград, который своей абсолютной логикой может опровергнуть семьдесят две спорящие секты. Это высший алхимик, в одно мгновение превращающий свинцовый металл жизни в золото". "И пусть вино изменило мне, и стоило мне моей почетной одежды. Все же я часто задаюсь вопросом, покупают ли виноторговцы что-либо наполовину столь ценное, как то, что они продают". "Еще утренняя заря не занялась, как мне послышался голос из таверны: коль скоро храм внутри уже готов, то что же дремлет вне храма сонный поклонник?" Или вот, например, про переводы – подстрочник – такой: Печаль убью я чашей в один ман. Себя же обогащу двумя ритлями вина. Сначала я дам трехкратный развод Разуму и Вере, А затем женюсь на дочери Лозы. Тут раздумья Хайяма о путях к Истине. Он убедился, что такие привычные для него инструменты познания, как Разум и Вера, оказались недостаточно эффективными. Хайям опечален этим, но Вдохновение (вино) не покинуло его, и он решает обратиться к Интуиции (дочери вьющейся Лозы) Именно в этой иерархии средств постижения Истины -«Разум, Вера, Интуиция» — содержится ключ к пониманию скрытого смысла слов Хайяма, ускользнувшего от его переводчиков. В самом известном переводе (И. Тхоржевского) это стихотворение звучит так: Сегодня — оргия. С моей женой, Бесплодной дочкой мудрости пустой, Я развожусь! Друзья, и я в восторге, И я женюсь на дочке лоз простой. Почувствуйте разницу! Возьмём ещё одно стихотворение: Я видел скитальца, сидящего На выжженной солнцем земле. (Нет в нём) ни неверия и ни ислама, ни мирского и ни религии, Ни истины, ни справедливости, ни шариата, ни убеждений. Кто же может быть отважнее него в двух мирах?! Скиталец, которого видел Хайям, фигура неясная и многоликая, определяемая по восприятию. Вот каким его видят русские и западные переводчики стихов поэта: Вот беспутный гуляка, хмельной ветрогон: Деньги, истину, жизнь – всё поставил на кон! Шариат и Коран – для него не закон. Кто на свете, скажите, отважней, чем он? Но все – не так… Этот скиталец стар и молод, весел и грустен. Он беден и богат, слаб и могуществен. Он мудр и безумен, учён и невежествен. Он существует и его нет. Он живёт одновременно в двух мирах – мире людей и там, где пребывают высшие сущности. Он похож на людей, знакомых и неизвестных, живущих на “выжженной солнцем земле”… И еще – оффтоп – почему-то подумала про таджиков, которых тут у нас очень много – строят, метут, копают в своей почти национальной теперь истошно оранжевой форме.. Может, мы их совсем не понимаем? _________________ *призывающие к наслаждению ** мусульманская школа | | Monday, January 12th, 2009 | | 9:37 pm |
нужны ли России такие националисты?
А нужны ли России такие националисты, которые подпадают под определение: русский националист - это тот, который ненавидит Израиль (евреев). А может достаточно любить Россию? | | Wednesday, January 7th, 2009 | | 2:05 pm |
На мой вкус евреи бьются не за свою безопасность. А за мой мир, за мои ценности, за мою культуру. И большинства моих единомышленников, которых я считаю достойными людьми. За нас всех. Они на острие, возможно, главной мировой войны - за ценности, за человека и человечность. За это сейчас и идут все войны. Не за территории, не за ресурсы, как пытаются убедить нас некоторые дебилы. Всё это в наше время гораздо дешевле купить, если человеческая жизнь стоит, сколько должна. И покупают, если можно, и платят своим трудом и талантом тем, кто этой платы, чаще всего, и не заработал. Или просто умасливают. Дешевле так, чем война, пускай их. За ценности и главную из них - свободу данную Богом. За возможность человеку быть свободным против тех, кто желает держать других в рабстве, будучи бездарным бездельником. Возможно, это последняя и главная война. Палестину не купишь. Вернее, деньги-то она берёт много лет у всего мира, в том числе и у врага, которого желает уничтожить - у Израиля. И Израиль даёт. Из России евреи выглядят полными придурками и у многих вызывают ненависть подобной непонятной и унижающей других глупостью. Чего это они, самые пушистые? Здесь сейчас в моде национальные интересы, и пускай все сдохнут. Только не пойму, в чём эти интересы - убей меня йадом. Но жизнь в Палестине нисколько не стоит, слово и достоинство, соответственно, тоже. Забыли. И проповеди их святых отцов не располагают. Обязанность, долг, ответственность - пустые слова в такой ситуации - отсутствует главный эквивалент ценности - человеческая жизнь. Даже своя. Чего уж там говорить о жизни какого-то еврея или американца. Почему тёткам не поплясать 11 сентября, когда их соотечественники убили столько противных американцев в дорогих башнях? Классно ведь, весело. Халявой тут не вылечишь. Лекарство одно - производительный труд на благо общества, от которого они давно отвыкли. Своего, палестинского общества. И, соответственно, трудовое воспитание. С методами убеждения и принуждения. Как говорил мой командир роты - пряник в зубы и по ушам. Сейчас время по ушам. И делают это евреи без гордыни, с терпением и самопожертвованием, на которое мало кто способен. Многие делали это гораздо резче в Германии, Японии, Вьетнаме, Ираке или Югославии, в том числе, и русские. Ни своих, ни чужих не считали, когда чувствовали себя правыми и желали выжечь заразу. И ничего не платили, наоборот, ещё и репарации брали. У евреев это гораздо жертвенней, достойно богоизбранной нации. Искупают грехи мира, чужие грехи, будучи оплёванными и распятыми. В библейском смысле мы все евреи, поскольку физически от Адама, а духовно от Иисуса. Правда, сами евреи не столь патетичны. Обыденно делают, что должно, защищают свои дома, своих детей, уничтожают мерзавцев и не радуются, их смерти и смерти их соотечественников. Теряя своих детей тоже. Не ждут скорой и славной победы - всё равно оплюют, как обычно в истории. О высоком думают мало. Это понятно, они держат винтовку, не я. А винтовка в руках изменяют лексикон в сторону простоты и нецензурности. Говорят, что бьются, просто, за свою безопасность. А мне кажется, за меня. http://dimulenka.livejournal.com/138387.html | | Tuesday, December 23rd, 2008 | | 6:44 pm |
| | Monday, December 8th, 2008 | | 11:51 pm |
Встретился в сети с "левыми" материалами по истории Беларуси, которые носят, мягко говоря, дискуссионный характер. В этой связи начал изучать припасенную ранее книгу «Беларусь в исторической, государственной и церковной жизни» архиепископа Афанасия Мартоса. http://www.kursmda.ru/books/belarus_athanasy_martos.htmЕсли коротко, то белорусы жили до 13 века в одном древнерусском государстве с русскими. Потом белорусов поглотило Великое Княжество Литовское от Балтики до Черного моря. Государственный язык был белорусский. Белорусы в этом государстве сохранили свою ранее принятую православную веру. Потом в результате предательства великого князя Ягайло, который женился на полячке, начался процесс сдачи государственности ВКЛ, которое просуществовало 350 лет и поглотилось Польшей, которое начало навязывать кроме того польский язык и католическую веру. Итак, сбрасываю предисловие в эту книгу. Предисловие к третьему изданию книги «Беларусь в исторической, государственной и церковной жизни» архиепископа Афанасия Мартоса. Доступный язык, изложение политических событий в контексте событий церковных, - все это резко выделяет книгу среди того псевдоисторического ширпотреба, который наводнил в начале 90-ых годов прилавки книжных магазинов. Эта работа явилась одной из первых книг, открывших новую эру в осмыслении истории Беларуси. Нынешнее переиздание книги архиепископа Афанасия (Мартоса) вызвано огромным интересом к ней со стороны читателей как на родине автора, так и за ее пределами. Чем же он обусловлен? Думается, что среди многочисленной политизированной исторической продукции, выпускаемой книжными издательствами в настоящее время, книга привлекает не только глубиной исторического анализа, но и подкупающей искренностью в изложении материала. Свою книгу автор назвал «Беларусь в исторической, государственной и церковной жизни», связав тем самым воедино историю политическую и церковную. В понимании исторических процессов, имевших место в судьбе Беларуси, подобных подход представляется наиболее правильным. До сегодняшнего дня в отечественной историографии гражданская и церковная история существуют раздельно, роль Церкви в этнических и культурных процессах явно недооценивается. Не учитывается уникальность Беларуси в общеевропейском развитии, которая в силу своего геополитического положения оказалась тем регионом, в котором столкнулись два христианских цивилизацинных процесса: православно-русский (восточный) и римско-католический (западный). Это столкновение изменило весь ход исторического развития Беларуси. Оно нашло выражение не только в политической унии с Польшей (1385, 1413, 1501, 1569 гг.), но и в Брестской церковной унии 1596 года. Оба этих процесса, политический и конфессиональный, оказали глубокое влияние на социокультурные и этнические изменения, имевшие место в Беларуси X – XX вв. Понять их, определить место Беларуси в семье народов и помогает книга нашего соотечественника владыки Афанасия. В замыслы автора не входило создание систематического курса истории Беларуси или монографического исследования отдельных ее периодов. Сосредоточив свое внимание на узловыхъ моментах развития белорусской истории, он восполняет тот пробел, который образовался в историографии Беларуси, поэтому не все периоды отечественной истории освещены одинаково подробно. Так, автор полностью опускает древнейшую историю. Фрагментарность ощущается в изложении проблем, связанных с этногенезом славян. Не отличается полнотой изложения политическая история Беларуси X – XIII вв. Однако церковная история этого времени представлена блестяще. До сегодняшнего дня страницы, посвященные христианизации Беларуси, роли Православия в духовно-нравственном, этническом и культурном становлении ее наследия, являются лучшими в отечественной историографии. Гораздо больше места в работе владыки Афанасия отводится периодам вхождения Беларуси в состав Великого Княжества Литовского и Речи Посполитой. Для исследователя непроходимой грани между ними не существует. Это – один взаимосвязанный и взаиморазвивающийся процесс. С точки зрения автора книги, Беларусь была включена в состав Великого Княжества Литовского путем завоевания ее территории литовскими князьями в XIII – первой половине XIV вв. Главная заслуга создания этого государства принадлежит Миндовгу и Гедимину. Именно они расширили границы великого княжества, доведя их до пределов Киевской Руси. Великие князья Ольгерд и Витовт продолжили их дело и раздвинули пределы княжества от Балтийского моря до Черного, включая Беларусь, Украину, Подолию, Волынь, Подлясье, а также часть России. Создав могучее государство в границах древнерусского, Великие князья сохранили традиции, культуру и религию предшествующего времени. Однако государству, «занимавшему передовое место в истории юго-запада Руси», «имевшему большие возможности», не суждено было сохранить «достояние, приобретенное великими князьями Миндовгом, Гедимином и Ольгердом». В результате политики великого князя Ягайло государство утратило свою независимость и свое могущество. Кревская уния оценивается исследователем как акт предательства Ягайло, как исходный момент постепенного присоединения ВКЛ к Польской короне. С Кревской унии, по мнению автора, начинается многовековая борьба двух народных стихий: польско-латинской и белорусско-православной (русской). «В течение длинного периода времени, - пишет автор, - придумывалось много разных систем, теорий и мероприятий для примирения двух взаимно борющихся народных сил, но все системы и теории оказались несостоятельными. Между польскою и белорусскою или русскою народною силою непрерывно сводились счеты, нередко жестокие и кровавые. Сведение счетов не закончилось даже после падения Польши, как главной силы, а еще более усилилось и ожесточилось». Единственной причиной столкновения двух соседних миров являлась польская экспансия на православный восток. Эта политика всегда сопровождалась не только полонизацией, но и латинизацией православного белорусского и украинского народов. Первую, но неудачную попытку разорвать союз с Польшей предпринял Витовт. Второй такой попыткой, приведшей к возникновению национально-религиозного движения на территории ВКЛ, стало выступление Свидригайло. Устойчивая тенденция к сохранению государственной независимости проявилась на протяжении XV – первой половины XVI вв. Она зафиксирована как решениями сеймов, так и в привилегиях Казимира, Александра, Сигизмунда Старого. Решительными сторонниками суверенитета ВКЛ автор считает таких государственных деятелей, как князья Радзивиллы, Острожские, Збаражские, паны Ходкевичи, Сапеги, Тышкевичи. В их представлении династическая уния была лишь союзом двух самостоятельных государств. Однако позиции польской магнатерии в вопросе об унии были иными. Она стремилась к присоединению ВКЛ к Польше, колонизации его земель, введении католической веры среди православного населения. Реализацией этой идеи стала, по мнению владыки Афанасия, Люблинская уния. Этот акт он считает величайшей трагедией белорусско-литовского и русско-украинского народов. Автор заключает: «Все свершилось по воле короля и поляков, давно мечтавших об этом событии со времен Ягайло. ВКЛ, в три раза превосходившее по размерам Польшу, опустилось до уровня придатка польской короны. В этом случае Польша оказалась на положении берущей, а ВКЛ – дающей стороны». ВКЛ перестало существовать после 350 – летнего своего государственного бытия. Результаты унии не замедлили проявиться в государственной жизни Беларуси. Это – установление крепостничества, укрепление польского землевладения, полонизация и окатоличивание населения, а также изъятие белорусского языка из государственной практики. Но самым тяжелым последствием унии преосвященный Афанасий считает те изменения, которые произошли в национальном облике Беларуси. К концу XVIII в. Высшее сословие (магнатерия, шляхетство) и городское население Беларуси стали римо-католиками в его латино-польской форме. В культурном отношении эти слои населения Беларуси были полностью полонизированы и, осознавая себя принадлежащими к соответствующим сословиям Речи Посполитой, окончательно утратили свою национальность и государственную принадлежность. Они создавали особую среду, инородное тело в организме численно превосходившего белорусского народа. Высшее сословие держало себя высокомерно и надменно по отношению к своему собственному народу. Низшее сословие Беларуси – крестьяне – были насильственно обращены в униатов, т.е. католиков восточного обряда. Православие было почти полностью искоренено из религиозной жизни Беларуси. Однако ни католицизм, ни униатство, ни полонизация не затронули основ народных традиций. Именно сельское, крестьянское население Беларуси сохранило сокровища старо-литовского, белорусского прошлого, свой национальный облик. Крестьяне жили в своей сословной обособленности отдельной культурной жизнью, говорили по-белорусски, часто не понимая польского языка. Между крестьянством и другими слоями общества существовала глубокая рознь, складывавшаяся в течение веков. Отчуждение между сословиями внутри одного народа, возникшее вследствие Люблинской унии, и было той трагедией Беларуси, которая надолго затормозила процесс формирования белорусской нации, отрицательно сказавшись на оформлении идеи национальной государственности. Даже в XX веке крестьяне в силу сословной, культурной и национально-религиозной отчужденности не доверяли панам и воспринимали их как своих врагов. В этом неприятии крылась и причина неучастия крестьян в польском революционном движении, к которому архиепископ Афанасий относит восстания 1793, 1830 и 1863 гг. «Белорусские крестьяне понимали своим умом, что революционная затея являлась чисто польским делом и в польских интересах. Белорус оставался в стороне от этой затеи», - пишет автор. Включение Беларуси в состав Российской империи привело, как считает автор книги, к белорусскому национальному возрождению. Однако возрождение это было связано с ополяченной белорусской шляхтой и возникло как реакция против российского начала, возобладавшего в белорусской действительности в XIX – XX вв. Именно из этой среды вышли первые белорусские поэты и писатели – Борщевский, Дунин-Марцинкевич, Богушевич, Ельский, Неслуховский, Янка Купала. И хотя большинство из них писало по-белорусски, принадлежали они к польской культуре и польской нации. Одновременно с культурным движением, основным проявлением которого стало требование признания белорусского языка как языка самостоятельного, а не как наречия русского, возникло и политическое движение. Оно было сосредоточено вокруг еженедельной национальной газеты «Наша Нива». Неокрепшее национальное движение вошло в период первой мировой войны и Февральской революции. В условиях оккупации оно нашло поддержку немецких властей. Однако белорусское движение не захватило широких народных масс. Для этого была нужна большая просветительская работа. Достаточных сил для этого белорусское движение не имело, а ориентация на Германию скомпрометировало идею создания национального государства и, по сути, погубила ее реализацию. Политическая борьба, разгоревшаяся вокруг Беларуси между большевиками и Польшей, завершилась, с точки зрения автора книги, польско-большевистским разделом Беларуси. В конце второй мировой войны Западная Беларусь вошла в состав Советской Беларуси. Безусловно, не все в исторической концепции преосвященного Афанасия сегодня может быть принято. Так, сведения о расселении славянских племен по территории Древней Беларуси, приводимые автором, явно недостаточны и нуждаются в коррекции. Вряд ли удовлетворят современного читателя и изложение материала о путях создания ВКЛ. Фокусируя внимание на литовском завоевании потерявших единство древнерусских княжеств, автор недооценивает значение договорного фактора в создании нового политического объединения. Весьма упрощенно автор представляет и процесс ваызревания белорусской идеи. Связывая его только с католической интеллигенцией Беларуси, автор не замечает широкого пласта православной культуры, а также тех ее деятелей, которые в сложных условиях полонизации и окатоличивания Беларуси сохранили верность традициям православной, в основе своей древнерусской культуры. Это было культурное направление, представителями которого были святитель Георгий Конисский, протоиерей Иоанн Григорович, профессор Петербургской духовной Академии М.О. Коялович и многие другие. В.А. Теплова. Кандидат исторических наук, доцент. | | Sunday, November 16th, 2008 | | 11:12 am |
В 1944 году в одном из предсмертных писем из тюрьмы немецкий теолог и философ Дитрих Бонхоффер, осужденный за участие в попытке покушения на Гитлера, писал: «Если у нас недостает мужества восстановить подлинное чувство дистанции между людьми и лично бороться за него, мы погибнем в хаосе человеческих ценностей. Нахальство, суть которого в игнорировании всех дистанций, существующих между людьми, так же характеризует чернь, как и внутренняя неуверенность; заигрывание с хамом, подлаживание под быдло ведет к собственному оподлению. Где ради материального благополучия мы миримся с наступающим хамством, там мы уже сдались, там прорвана дамба, и в том месте, где мы поставлены, потоками разливается хаос, причем вина за это ложится на нас. В иные времена христианство свидетельствовало о равенстве людей, сегодня оно со всей страстью должно выступать за уважение к дистанции между людьми и за внимание к качеству. Подозрения в своекорыстии, основанные на кривотолках, дешевые обвинения в антиобщественных взглядах — ко всему этому надо быть готовым. Мы переживаем сейчас процесс общей деградации всех социальных слоев и одновременно присутствуем при рождении новой, аристократической позиции, объединяющей представителей всех до сих пор существующих слоев общества. Аристократия возникает и существует благодаря жертвенности, мужеству и ясному осознанию того, кто кому и чем обязан, благодаря очевидному требованию подобающего уважения к тому, кто этого заслуживает, а также благодаря столь же принятому уважению как вышестоящих, так и нижестоящих. Главное — это расчистить и высвободить погребенный в глубине души опыт качества, главное — восстановить порядок на основе качества. Качество — заклятый враг омассовления. В социальном отношении это означает отказ от погони за положением в обществе, разрыв со всякого рода культом звезд, непредвзятый взгляд как вверх, так и вниз, радость от частной, сокровенной жизни, но и мужественное приятие жизни общественной. С позиции культуры опыт качества означает возврат от газет и радио к книге, от спешки — к досугу и тишине, от рассеяния — к концентрации, от сенсации — к размышлению, от идеала виртуозности — к искусству, от снобизма — к скромности, от недостатка чувства меры — к умеренности. Количественные свойства спорят друг с другом, качественные друг друга дополняют». | | Sunday, November 9th, 2008 | | 4:33 pm |
| | Saturday, November 1st, 2008 | | 12:30 pm |
Закончил читать Харпер Ли "Убить пересмешника". Давно собирался. Не разачаровался. Попытался начать перечитывать "Обыкновенную историю". Но продолжил чтение А. Меня "Магизм и единобожие". Приобрел Рене Генона из серии "Антология мысли". Просмотрел. Увидел, что он отдает предпочтение Средневековью перед Возрождением, как и Флоренский. Раньше я этим не интересовался. Это еще более привлекло мое внимание к Генону. Показалось интересным, чито Генон все последние 6 тысяч лет отности к самому темному участку истории человечества в соответствии с индуистскими представлениями. Интересно предпочтение Геноном Восточной цивилизации в противовес Западу. Причем в нем интересно то, что он не опускается до теософии а-ля Блаватской и т.д. Много личных переживаний, связанных с работой и творчеством. И хороших, и не очень. Возможно, сейчас начинается в этом направлении новый этап моей жизни. | | Sunday, September 21st, 2008 | | 12:10 pm |
День рождения Марии - это самое первое событие в евангельской истории. Рождество Богоматери - первый праздник новозаветной истории. День рождения Той, которая примет в себя Предвечного сына Божия и даст миру Христа. Это - грань Ветхого и Нового завета. Когда человек находит в мысли, культуре, этике некую границу - он естественно спрашивает себя: какое отношение имеет эта граница к нему самому? Он сам - по какую сторону этой грани? Если мы видим границу Заветов, спросим себя: по какую сторону этой важнейшей библейской границы оказались мы сами? Взгляд на календарь мало поможет при ответе на такой вопрос. Здесь надобно заглянуть поглубже в мир нашей совести. Любой календарь, любая газета и книга говорят нам, что история мира разделена Христом на две эпохи: "до Рождества Христова" и "по Рождестве Христовом" . Но было бы слишком просто считать, что любой родившийся больше чем 2000 лет назад - жил "до нашей эры", вне нее, а каждый, кто ухитрился прийти в наш мир после Сына Марии - просто в силу этого календарных обстоятельств оказывается сыном христианской эпохи. Нет - и до Христа были люди, которых древние отцы Церкви называли "христианами до Христа". И после Его рождения кто-то неудержимо, всем образом своей жизни и инерцией мысли стремился назад, в доевангельский мир. А значит - не так уж прост и вопрос в какой мир мы помещаем себя сами: в тот, где уже прозвучала Нагорная проповедь или туда, где Моисей остается единственным и последним Законодателем. То, что Россия сегодня живет отнюдь не по Евангелию - очевидно. Наши желания, наши опасения, наши надежды и наши тревоги вытекают отнюдь не из Нагорной проповеди. Но можем ли мы сказать, что хотя бы пресловутые "десять заповедей", составившие основу Ветхого Завета, усвоены нами? Это вопрос о том - как далеко зашел духовный регресс России в ХХ веке. Остались ли мы (не в отдельные личности) в массе своей, в своем "социологическом идеале" и по стилю жизни народом христианском культуры? Отброшены ли мы к Ветхому Завету? Или мы вообще выброшены прочь за пределы Библейской истории? Выброшены во тьму внешнюю, во тьму магического язычества, воинствующего материалистического нигилизма ("я имею право на счастье - а потому не мешайте мне потреблять все, что я могу потребить! Я буду есть и пить и гулять - ибо завтра я умру!")... Присмотримся в связи с этим к празднику Рождества Богоматери. Родители Марии - праведные Иоаким и Анна - достигли уже преклонного возраста. Пятьдесят лет прожили они в браке и все же оставались бездетными. Их бездетность была более, чем просто семейной печалью. Человек, лишенный детей, по представлениям ветхозаветного народа, оказывался вне истории. Он не оставлял по себе следа и потомства в Израиле. А значит сам Бог, Податель жизни, желает вычеркнуть этот род из книги жизни... И вот мы видим, как священник Иссахар отказывается даже принимать дары, которые Иоаким приносит в храм: "если бы Бог внимал твоим молитвам, Иоаким, Он дал бы тебе детей". О том же плачет и сама Анна: "Горе мне бездетной! Должно быть, я самая грешная среди всех дочерей Израилевых, что одна пред всеми женами унижена. Все носят плод своего чрева на своих руках, все утешаются своими детьми: я же одна чужда этой радости. Горе мне! Дары всех принимаются в храме Божием, и за чадородие им оказывают уважение: я же одна отвержена от храма Господа моего! Кому я уподоблюсь? ни птицам небесным, ни зверям земным: ибо и те приносят Тебе, Господи, плод свой, я же одна неплодна. Даже с землею не могу я сравнить себя: ибо и она проращивает семена и принося плоды, благословляет Тебя! Я же бесплодна на этой плодоносящей земле!". И этот плач о нерожденных детях проходит через весь Ветхий Завет. Утратили мечту о ребенке Авраам и Сарра, переступившие порог восьмидесятилетия. Но плач об этом они сохранили, и Бог дал им сына. Анна, будущая мать пророка Самуила, буквально вымолила себе сына. Женщины всего Израиля оплакивали предстоящую неизбежную смерть дочери Иеффая. Оплакивали не потому, что она умрет, а именно потому, но умрет, не успев оставить детей своему народу. А вот обратное проявление того же чувства: разбита армия израильтян. Умер, получив известие о гибели армии и смерти своих сыновей первосвященник Илия. Ставшая вдовой жена одного из сыновей Илии в это время рожает сына, и умирает сама. Однако ее, все потерявшую и умирающую, утешают: "не бойся, ты родила сына!" (1 Цар. 4,20). Для того сознания, которое называют "ветхозаветным" (нередко с оттенком уничижительности), ребенок - это чудо Божие, величайший дар, которым Бог может наградить человека. Ева, первая женщина на земле, впервые пройдя роды, и при виде первенца говорит удивительные слова: "приняла человека я от Господа". И так естественно при этом сознании выглядит ответное дарение: и Анна, мать Самуила, и Анна, мать Марии отдают своих детей на служение Богу: Ты дал детям жизнь - так пусть их жизнь будет прославлением Тебя! Да и в целом законодательство Моисея предписывало первенца посвящать Богу (Исх. 22,29). В этом - смысл обряда обрезания. И этот смысл (вкупе с новыми, другими) присутствует в христианском крещении младенцев. А мы, люди ХХ века, так же понимаем зачатие и рождение детей? Так же мы благоговеем перед тайной новой жизни? Нас возмущает жестокость некоторых эпизодов древнеизраильской истории. Но ярость израильтян по отношению к язычникам станет понятнее, если мы, с одной стороны, что сколь драгоценна для людей Библии была детская жизнь. А, с другой стороны, вспомним также, что у тогдашних палестинских язычников младенцы сжигались во славу Ваала... Боги язычников - это всегда боги бытового благополучия. "Поклонись мне - и я, а не Тот небесный тиран, дам тебе и богатство и здоровье!", - увещевают языческие божки человека, созданного Единым Богом. Во имя сытости и комфорта Израиль готов был отречься от Моисея и Бога и вернуться в египетское рабство. Во имя этого же комфорта палестинские племена готовы были приносить в жертву своих младенцев. И ту же цену детской жизни назначают русские женщины... Сегодня они тоже готовы убивать своих детей - лишь бы жить в относительном благополучии. На одного ребенка, которому русские женщины разрешают родиться, приходится трое убитых ими же во чреве. Три аборта - на одно рождение. И мы просим, чтобы Бог благословил миром и довольством такую Россию? На пороге какого Завета мы находимся? На грани "Третьего Завета", который обещают оккультисты и "Богородичный центр"? На грани Нового, евангельского, Завета? Или мы по своему уровню нравственного развития выкатились даже за порог Ветхого Завета? Много человеческих грехов и преступлений описано в Библии. Но не встречаем мы в Ветхом Завете греха детоубийства, греха умерщвления ребенка еще во чреве матери. Скажете - "мир страдает от перенаселения"? Не из-за того ли, что слишком много рождается китайцев, русские женщины должны убивать своих детей?! Россия, центральная, северная Русь превращается в пустыню. Сибирь и поныне полупустыня. Это у нас-то "перенаселенность"?! Скажете - "это еще не человек", а лишь "зародыш"? Но главное всегда открывается лишь любящему взгляду. Так вот, когда женщина ждет и желает ребенка еще задолго до рождения она называет его "наш малыш". А если не желает - она убивает его уже своим словом: "плод". Скажите какой-нибудь женщине, которая соскучилась по ребенку, и наконец (например, после искусственного оплодотворения), забеременела, что тот, чьи шевеления под сердце она уже почувствовала, отнюдь не человек, не "сыночек", а всего лишь "звереныш", "эмбрион". Какой взгляд вы получите в ответ? Итак, для этих древних евреев, которые несомненно жили беднее, скуднее, голоднее нас, малыш - это радость, величайшее благословение Господне. Для нас же, весть о предстоящем рождении становится ужасом и проклятием. Но не будет никакого "возрождения православия" в России, пока мы не дорастем до уровня Ветхого Завета. Сегодня мы ниже этого уровня, мы обманываем себя рассуждениями о "свободе во Христе", о том, что благодать Нового Завета преобразила суровость ветхозаветных предписаний. Не то что Евангелие, но и десять Заповедей Моисея еще не проповеданы в "Российской Федерации". Оккультная пропаганда твердит что, мы стоим на пороге "эры Водолея", эры "Третьего Завета". Полноте, какой "Третий Завет", если мы и до Первого не доросли. Примерим к себе десять заповедей того, Ветхого Завета: Первая заповедь: "Я Господь Бог твой, да не будет у тебя других богов, кроме Меня". Как раз "другие боги" сегодня настырны и популярны как никогда. "Боги" Египта, Индии, Китая, Тибета, "боги из НЛО" и "астральные духи" заполняют вакуум, созданный в душах россиян прежней богоборческой властью. Для человека Ветхого Завета, равно как и для христианина немыслимо сочетание служения Единого Богу с почитанием какого-нибудь "махатмы" или "аватары", посещением центров "Аум Сенрике" или "сохаджи-йоги". Сегодняшний россиянин скорее склонен возмущаться, когда ему говорят, что такое "совмещение" кощунственно. Вторая заповедь: "Не делай себе кумира". Каждый "культурный россиянин" считает сегодня своим долгом благоговеть перед именем и вероучением семьи Рерихов. Что ж - пусть с этой заповедью Бога рерихианцы (то есть добрая треть учительниц и работниц библиотек и домов культуры) сопоставят такую рекомендацию "Агни-йоги": "Как готовить терафим? Нужно найти помещение, где психическая энергия заклинателя достаточно наслоила пространство и осела на предметах. На определенном месте слагается изображение любого вида из воска или глины или извести... При заклинаниях, как вы знаете, произносились распевы, составленные из странных, порою лишенных смысла слов. Но не смысл, но ритм имеет значение. Безразлично, в каких словах производится поручение терафиму. Нужно наполниться однородным устремлением, творя терафим. Каждый день не меньше трех раз нужно нагружать терафим" (Агни-йога. С.420-421). Жажда получить "заряженные мази" Чумака и прочую "энергетическую гумпомощь" из оккультно-астральных источников есть прямое воспроизведение классически-языческого отношения к идолам. Третья заповедь: "Не произноси имени Господа Бога твоего напрасно". Похоже, это единственная заповедь, которая почти не нарушается в России: поскольку и Бог и имя Его забыты, то и "напрасно" они не произносятся. Четвертая заповедь: "Чти день субботний". Когда Израилю давалась эти заповеди, у него не было своей земли, а потому - в отличие от всех других народов - и не могло быть "святых мест", мест, где особо ощутимо дыхание Бога. Но зато ему было дано "святое время". Это время, когда человек должен собрать все свои мысли, а не просто частицу их, и хотя бы на некоторый промежуток всецело обратить себя к Богу. Воскресенье, увы, для среднего россиянина - время не молитвы, не приближения к Богу, а время максимального удаления от Бога: в бездельи и пьянстве. Пятая заповедь: "Почитай отца твоего и матерь твою". В каких случаях поминается в нашем языке мать - слишком хорошо известно. Для библейского же мышления это не просто невежливость, а святотатство, кощунство: родители, как и Бог - хранители тайны жизни. Оскорбление родника жизни - родителей - есть оскорбление Бога. Шестая заповедь: "Не убивай". Седьмая заповедь: "Не прелюбодействуй". Восьмая заповедь: "Не кради". Эти заповеди явно не входят в моральный кодекс новых хозяев жизни, да и "старорусское" (точнее - "старосоветское") большинство всерьез их не воспринимает: спекулянтов и "черных" - расстреливать! Если очень хочется - то, конечно, можно. И вообще кругом все воруют - чем я хуже других! Девятая заповедь: "Не лжесвидетельствуй". Это, наверно, самая нереализованная заповедь Моисея. Любовь людей к передаче очерняющих слухов и сплетен друг о друге всегда была неудержима, а в обществе, забывшем слово "грех", "гласность" изначала была понята именно как право на чернуху. Десятая заповедь: "Не пожелай имущества ближнего твоего". В комментариях не нуждается. Вот знаменитые "десять заповедей", в исповедании "общечеловеческого значения" которых клялся каждый перестроечный публицист. Мы по ним - не живем. А значит, мы поставили себя за грань элементарной библейской порядочности. И если критерием нравственного развития общества брать не свободу выезда, а эти десять заповедей - то с 1985 года мы как общество не стали лучше. Я не социолог и не буду давать рецептов очередной перестройки. Сегодня, в день рождения столь долгожданной Матери Божией, я просто хочу сказать, что кровь миллионов младенцев, потопившая русскую землю, делает наш народ народом-богоборцем. Ничего не изменится в нашей судьбе - если пропорционально количеству возрождающихся храмов будет увеличиваться число расширяемых абортариев. От мира язычества, от мира, приносящего жизни детей в жертву благополучия взрослых преступников, нам еще предстоит сделать шаг к Моисею-Законодателю. И лишь исполнив данные через него заповеди, мы сможем очистить наши сердца так, чтобы исполнилось в нас уже собственно евангельское: "блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят". Мария, дочь Анны и мать Иисуса! Умягчи сердца русских женщин! Всели в их сердца любовь в детям! Защити детей от неразумия и отупелости их матерей! Защити жизнь младенцев, которые уже дышат под сердцем наших женщин и которых еще не успели убить! Приведи к покаянию тех, кто успел очернить свою душу и уже пролил детскую кровь! Боже, прости нас! Верни нас к истинному и Новому Завету с Тобой! Из книги диакона Андрея Кураева "Школьное богословие" | | Sunday, August 17th, 2008 | | 6:49 pm |
http://www.hrono.info/statii/2005/ilin_kosa.htmlу любого православно-русского человека должно быть под рукою своего рода практическое руководство по Православию для мирян: сборник писем св. Феофана Затворника (1815–1894) “Что есть духовная жизнь и как на нее настроиться”. Итак, книга, о которой идет речь – это письма-ответы на вопросы женщины, живущей в миру (с большой долей вероятности – духовной дочери св. Феофана). Всего писем восемьдесят – и уже четвертое из них затрагивает именно ту тему, которая нас сейчас волнует, тему эгоизма. Но сначала св. Феофан – и это делает его ответы особенно ясными, предметными – достаточно подробно воспроизводит основные вопросы, сомнения, а то и возмущение, негодование его корреспондентки. Последнее особенно заметно в указанном письме. Духовная дочь о. Феофана жалуется, что в окружающем ее мире все “друг друга теснят, вяжут и тиранят; никто своей воли и свободы не имеет” (с. 9 по репринтному изданию: Ленинград, 1991). Она приводит пример, по-женски конкретный, связанный с обычаем, описание которого мы так часто встречали в русской литературе: порадовать окружающих (обычно – после застолья) пением. “Я, например, пою. Когда хочется петь, ведь это рай: и самой приятно и слушающим. А тут, хочешь – не хочешь, пой… И поешь. Самой тягота невыносима, – чуть грудь не треснет, а надуваешься – показать, что поешь от души. Я замечала это и у других”. Далее корреспондентка св. Феофана не останавливается перед обобщением. “Может быть, я ошибаюсь, но не увидела ничего, что было бы от души. Ласки напускные, готовность к услугам – тоже, взаимоуважение – тоже. Все напускное…И выходит, что когда мы собираемся, то представляем собою сборище лицедеек и лицедеев…Как же это так?! Ведь все дружка дружке, кажется, душу готовы отдать, а кругом ходит холод!” (с. 10). Что же отвечает на эти подозрения, а еще точнее – обличения, св. Феофан? Или нет – давайте сначала подумаем, что ответил бы типичный современный пастырь? Не сомневаюсь, что он сказал бы нечто в следующем роде: прежде чем обвинять других, дочь моя, подумай о своей позиции. Пусть тебе в каких-то случаях не хочется петь – но если этого хочется другим, причем в большинстве вряд ли совсем чужим тебе людям, почему бы не пересилить себя и не сделать так, как они просят? А то, что ты подозреваешь при этом в них тот же душевный холод, который чувствуешь в себе – так это только твои подозрения, и не более того. Холод в тебе – еще не доказательство холода в других. Откройся навстречу им, отбрось это свое эгоистичное “не хочу” – и ты, вполне вероятно, почувствуешь тепло их душ, то общее тепло, которое и превращает “сборище” в собрание людей единодушных, то есть не проводящих черту между собой и “другими”. А если и не почувствуешь, то это твоя вина, а не чужая – ибо пока ты рассуждаешь, дочь моя, как явная эгоистка, а не православная христианка, рассуждаешь, исходя из упоения своей личной волей, свободой и т. д. – этими синонимами эгоизма и себялюбия”. Уверен, что именно нечто подобное (пусть и сказанное убедительнее, с цитатами из Священного Писания) услышала бы корреспондентка св. Феофана сегодня, от современного православного пастыря, да еще получила бы от него напоследок соответствующую епитимью. К счастью, в России XIX века, у нее еще был шанс (пусть и небольшой) встретить пастыря, сказавшего нечто совсем иное. Итак, что же отвечает св. Феофан? Прежде всего, он не ставит под сомнение наблюдения и оценки своей корреспондентки и даже говорит вполне категорично: “иначе сему и быть нельзя. Ибо такая жизнь есть жизнь падшего человечества, которого исходная черта есть самолюбие и эгоизм, себя ставящий целью, а все и всех средством” (c. 12). Ответ для нас неожиданный, поскольку, казалось бы, жалобы его корреспондентки ясно говорят об ее эгоизме, о ее нежелании пожертвовать своими “хочется” и “не хочется”. Но св. Феофан сразу же разъясняет, как он понимает эгоизм, и все становится на свои места. А именно, эгоизм проявляется, прежде всего, в том, “что всякий хочет навязать свои желания на другого или связать его ими, – что назвали вы очень метко тиранством”. Вникнем в эти слова: эгоизм, подлинный, а не “ярлыковый”, выражается в “тиранстве”, в стремлении навязать другим свои желания и связать ими, то есть сделать других средством для “самоуслаждения”. Но именно потому, что эгоисту нужны “средства”, он характерным образом уходит от себя и, так сказать, “переключается” на других людей. В этом – причина хорошо известной мало-мальски наблюдательному человеку “экстравертности” эгоиста; его взгляд непрерывно “шныряет” по окружающим людям в постоянных поисках “средств”, в поисках чужой жертвы; в поисках, доходящих, если угодно, до самозабвения, так как не в себе самом он ищет соответствующие ресурсы, способности, таланты и т. д., не свой собственный потенциал хочет реализовать. Все это он хочет получить от других. И св. Феофан находит удивительно простое и точное выражение для основного приема эгоиста: “Уж как ни скрашивает кто своих желаний, назади всего стоит эгоист, желающий повернуть вас по своему, или сделать вас средством”. Повернуть другого по своему – вот основополагающий метод эгоизма; метод, для которого (подчеркнем это еще раз) принципиально необходим другой. И даже много других, дабы увеличить вероятность успеха. Эгоизм, подлинный эгоизм, может “развернуться” только в коллективе, в “обществе”; напротив, в уединении, в “затворе” он теряет свое главное оружие, и потому уединение, “затвор”, даже какая-либо “интровертность” – состояние для него глубоко чуждое, “болезненное”, некомфортабельное. В связи с этим св. Феофан не только признает особую склонность эгоиста к лицедейству, “игре на публику”, но и развивает это наблюдение своей корреспондентки, говоря о людях “с симпатичным строем сердца: так и льнут и берут прямо за сердце”. Симпатия, этот “остаток родственного чувства, с каким создан человек в отношении к другим”, слишком часто “состоит в услугах у эгоизма, который пользуется им как наилучшим средством к устроению своих дел. Я знаю одно такое лицо. Лучше прямой эгоист или эгоистка, чем такие симпатисты и симпатистки” (с. 13). О. Феофан пишет духовной дочери: “Вы даже услышите или уже слышали приговоры: это эгоист, это эгоистка! Не подумайте, что говорящие это сами чужды эгоизма. Нет, – этот приговор относится к тем, которые не позволяют повертывать собою или употреблять себя в средство для эгоистических целей тех, которые так о них судят”. Подобные “судьи”, продолжает св. Феофан, “даже монахов укоряют в эгоизме, – что-де для себя одних живут”. Святитель не уточняет, каких “судей” он конкретно имеет в виду. Это и понятно – уже тогда их было, увы, немало. Но трудно не вспомнить одного из наиболее “прославленных”: упомянутого ранее Вл. Соловьева, который в 1891 г., с характерной для него интонацией фальшивого “симпатиста”, рассуждал о монахах так: они “при всей своей праведности и святости, ошибочно думали, что спасать можно и должно только отдельные души. Они достигли, чего хотели: свои собственные и многие другие души спасли, а общество и мир, от которых они отделились, от которых бежали, остались вне их действия и пошли свои путем” (цитирую по “Собранию сочинений”, изданному Товариществом “Общественная польза” (!), т. VI, с. 355). В этой тираде поражает полное отсутствие логики, не говоря уж о полном непонимании христианства. Как можно называть “праведными и святыми” тех, кто ошибался в самом принципиальном для их монашеского дела вопросе, совершал это дело глубоко неверно? И до какой степени надо не понимать сути монашеского дела, признавая, что монахи спасли “свои собственные и многие другие души”, – и, тем не менее, не сделали главного: не спасли “общество и мир”! Но даже Спаситель не “претендовал” на спасение мира вообще, не для такого “спасения” просил помощи Своего Отца: “не о всем мире молю, но о тех, которых Ты дал Мне, потому что они Твои” (Иоан. 17:9). И имело для Него значение не “общество” и “польза” последнего, но “верующий в Меня”, как постоянно повторяется в Евангелии, – повторяется, чтобы подчеркнуть принципиально индивидуальный подход Спасителя, которые не принуждал к вере всех подряд, а искал именно верующих в Него. Наш же “религиозный философ” журит “историческое христианство”, прежде всего, за “индивидуальное спасение” (выделено на той же странице автором); он даже не ведает (или делает вид, что не ведает) об известных словах св. Серафима Саровского: “спасись сам, и тысячи вокруг тебя спасутся”. Тысячи, но далеко не “все”; и при этом надо сначала спастись именно самому. Таков радикальный (то есть коренной) индивидуализм подлинного христианства, чуждый Соловьеву, да и всем его эпигонам. Конечно, св. Феофан вряд ли погружался в домыслы Вл. Соловьева. Но оценка этого типичного лицедея и “симпатиста” вполне выражена в словах святителя: “По этому одному (то есть по отношению к монашеству – Н. И.) можете судить, какого достоинства суть и вообще обличения в эгоизме…Они значат: нашла коса на камень” (с. 13–14). Нашла коса на камень.“Косой” коллективизма, общинности, соборности (давно превращенной из специфически церковного термина в социально-политический лозунг) и до сих пор пытаются подрезать под корень сознание важнейшего значения человеческой индивидуальности (так прекрасно выраженное в словах Петра Евгеньевича Астафьева: “душа всего дороже”); подрезать – и объявить “отсутствующим”. ... а действительно ли типичный западный человек является “врожденным индивидуалистом” – или (как давно уже поняли наиболее серьезные европейские мыслители) именно жесткий коллективизм, социальный “холизм” определял и определяет основной характер западноевропейской культуры, которая “подарила” нам все социалистические и “коммунистические” мифы. А эту заметку я закончу тем, что напомню последний совет св. Феофана своей духовной дочери. Святитель, конечно, чувствовал и понимал темную силу того общества эгоистов, в которое человек, увы, слишком часто “втянут против воли”. И трезво оценивая эту силу, он дает, как это и уместно, простой первоначальный совет: “держите себя так, как бы вас там не было…Внешне действуйте как и все, будто на распашку; но сердце свое берегите от сочувствий и увлечений. В этом главное – сердце берегите”. Совет, на первый взгляд, “циничный”, призывающий к ответному лицедейству – но по сути продиктованный глубокой мудростью св. Феофана Затворника. | | 5:22 pm |
http://www.hrono.info/statii/2005/ilin_moskvam5.htmlмы подошли к исключительно важному моменту. В самой основе русской приверженности Христу лежит не умиление тем, что Он проявлял какие-то человеческие слабости ("вот человек, который любит есть и пить вино" -- Мф. 11, 19), даже не сострадание к Его человеческим страданиям (этот последний мотив очень характерен для католиков, хотя, конечно, естествен для любого христианина), но чувство радости -- радости оттого, что Христос явил человека в его высшем достоинстве. Только тот, в ком образ человека сопряжен с образом Христа, чья душа как бы стоит "перед образом Спасителя" (вспомним одно из лучших стихотворений А. Кольцова), может вполне искренне, не кривя душою, сказать, что "прекрасней человека // Ничего нет на земли". И снова подчеркнем: по сути своей это глубоко православная радость. Ведь именно Христом и во Христе человек был "восстановлен в древнее благородство", по словам св. Фотия (ок. 820--891), Патриарха Константинопольского*. Бог, ставший человеком, открыл нам то, что мы утратили -- но что все-таки принадлежит нам "по праву первородства". Вот та основная интуиция, которая выражается в христианском чувстве русского человека**. Попутно заметим, что рассуждения так называемого "либерального богословия" о том, что Христос был, мол, только "совершенным человеком" -- бьют мимо русской души, для которой это "только" значит очень много. На Западе усиление акцента на человечности Христа, говоря в общем и целом, действительно ослабляло веру в Него, ибо Запад вообще склонен презирать "человеческое, слишком человеческое" (и быть может, именно поэтому так дорожит личиной гуманизма). Но в России, в русском народе изначальное переживание человечности Христа (не только нравственной, но и бытийственной) скорее питало веру в Него живыми соками, делало эту веру особенно задушевной***. Напротив, любая форма докетизма (для которого Христос лишь "казался человеком", не имея человеческой сущности, или природы) заключает для русской души глубокое разочарование, вызывает то религиозное охлаждение души, которое нередко скрывается за подчеркнутым признанием божественности Христа, но в конечном счете ведет к роковой расхристанности. А такой налет докетизма встречается порою и у православных богословов, озабоченных полемикой с чрезмерным "гуманизмом" в представлении о Богочеловеке. Еще хуже обстояло дело в "религиозной философии", где эта полемика получила принципиальное значение, а "гуманизм" стал бранным словом; здесь все человеческое приписывается "Софии" как некой "посреднице" между "божественным Логосом" и "тварным миром". Такова известная схема В. С. Соловьева (к тому же заимствованная из западных "теософских" источников), о котором В. В. Розанов метко сказал: "Сына человеческого... в нем даже не начиналось"36. Теперь мы можем ясно назвать и второй (конечно, не по значимости, а по логике нашего анализа) признак, который радикально отличает "религиозную философию" от философии подлинно христианской. Игнорируя или даже прямо отвергая принцип самосознания, "религиозная философия" лишена и настоящей христологии, в ней нет Христа как Богочеловека. Не заметить это просто невозможно; Г. В. Флоровский пишет (в связи с учением В. С. Соловьева) так: "Странным образом, о Богочеловечестве Соловьев говорит много больше, чем о Богочеловеке -- и образ Спасителя остается в его системе только бледной тенью"37. Впрочем, ничего странного здесь нет: химерическое "богочеловечество" было для того и придумано, чтобы избавиться от Богочеловека. Действительно странно другое: как тот же Флоровский почти сразу за приведенной характеристикой вдруг произносит хвалу Соловьеву за "его стремление от христианского слова к христианскому делу". Хорошо, однако, "христианское дело" без Христа. И откуда эта неспособность авторов типа Георгия Флоровского "расставить все точки над i" там, где православный богослов просто обязан это сделать? Вот ведь и о полупомешанном Н. Ф. Федорове, авторе бредового проекта "научного воскрешения отцов", Флоровский пишет вполне определенно: "...у Федорова нет никакой христологии вовсе"38. Но зачем тогда уделять этому нонсенсу в квадрате (воскрешение без Христа) добрых десять страниц своей книги, не написав ни слова ни о Петре Астафьеве, ни о Вениамине Снегиреве? Конечно, софистика Соловьева и бредни Федорова -- это наш грех (и философский, и богословский), который надо ясно осознать; но наше сознание будет глубоко ущербным, если в нем останутся только соловьевы и федоровы, но не найдется места для тех, кто создавал национальную философию и возводил ее на высший, христианский уровень. | | 5:21 pm |
http://www.hrono.info/statii/2005/ilin_moskvam5.htmlТеперь мы можем ясно сказать, что же в первую очередь отделяет русский тип христианской философии -- от "религиозной философии"; отделяет и тогда, когда Снегирев, Астафьев, Козлов и другие тоже говорят не прямо о христианстве, а о "религии", "религиозном чувстве", "религиозном настроении" и т. д. Первичное размежевание задается и здесь принципом самосознания, в корне чуждым "религиозной философии" в духе В. С. Соловьева и его эпигонов, а еще вернее сказать -- недоступным их пониманию, попадающим в "слепое пятно" их воззрений. Еще раз подтвердим сказанное достаточно ярким примером. Вот перед нами книга В. В. Зеньковского с многообещающим названием "Основы христианской философии" (первое издание: Франкфурт-на-Майне, 1961). Ее автор рассуждает о той "светоносной силе", которая, исходя от Христа, сообщает человеку способность "истинного познания". Но что это за познание? Процитируем соответствующий фрагмент полностью. Зеньковский утверждает: сила христианского познания "дает начало двум различным перспективам -- одна обращена к Богу (Богосознание, или лучше Богознание, "знание о Боге", по терминологии А. А. Козлова), а другая обращена к миру (мирознание). Два этих движения духа неотделимы одно от другого и в самом начале -- и в самом конце своего развития. Обращенность души к Богу реализуется на "фоне" миросознания, миросознание реализуется в связи с обращением души к Богу. Нам не дано постигать Бога иначе как лишь в Его отношении к миру... Но и миросознание, которое дается одновременно с Богосознанием, неотрывно и неотделимо от Богосознания"13. Итак, самостоятельной "перспективы", связанной с самосознанием, в христианской философии, по Зеньковскому, просто нет; он даже не утруждает себя объяснением этого вопиющего пробела, даже не выговаривает слово "самосознание", твердя на протяжении всей книги лишь о "Богосознании" и "миросознании"*. Получается, что "светоносная сила", идущая от Христа, обращает человека и к Богу, и к миру, но не обращает его к самому себе, не проясняет его внутренний мир -- словно никогда и не были сказаны слова Спасителя о Царстве Божием, которое "внутри вас есть". В связи с такими взглядами абсолютно неуместна у Зеньковского ссылка на одного из классиков русской философии А. А. Козлова. Ведь в его статье "Сознание Бога и знание о Боге" (1895) доказывается необходимость "соотносить сознание Бога с сознанием нашего индивидуального бытия"14 -- то есть именно то, о чем несколько раньше писал Снегирев и о чем нет "ни полслова" у о. Василия! Более того, Алексей Козлов пишет совершенно недвусмысленно: "Образовать понятие о реальных свойствах и действиях Бога мы всего лучше можем при посредстве нашего сознания о нашей индивидуальной субстанции и наших свободных действиях, данных сознанию каждого индивидуума". И здесь путь к богопознанию неразрывно связан с самопознанием, ведет в глубину человеческого самосознания. От этого пути в "христианской философии" Зеньковского не остается и следа. Мы лишний раз убеждаемся в том, как прочно сидит в "религиозных философах" основной предрассудок позитивизма, даже если они пытаются превратиться в "христианских философов". Для философии в собственном смысле слова среди названных Зеньковским "перспектив" нет места; он видит лишь перспективу теологии (богосознание) и перспективу науки (миросознание). Впрочем, иначе и не могло быть; ведь уже сам термин "перспектива" (аналогичный термину "горизонт" в позитивистской "феноменологии" Гуссерля) указывает на то, что Зеньковский не понимает сущности самосознания. На три четверти века раньше (в 1886 году) Павел Бакунин писал: "Взирая на себя самого, всякий находится в сфере самосознания и видит свое бытие из его центра... поэтому его взгляд на себя есть прямой, непосредственный взгляд, при котором им усматриваемое... не подлежит никакому извращению перспективности: то самое и именно так, как оно есть, а не иначе, он безобманно и видит"15. Вот суть дела: самосознание человека есть непосредственное самоотношение, то есть взгляд на свое бытие (или самобытие) из центра этого бытия; поэтому "в сфере самосознания... нет и не может быть условий перспективности"16. | | Saturday, August 16th, 2008 | | 7:41 pm |
http://www.hrono.info/statii/2005/ilin_moskvam2.html"Если нет и не может быть русской национальной философии, то нет и не может быть и русского национального самосознания, ибо философия, в отличие от знания предметов, есть именно самосознание целого духа"1. Эти слова П. Е. Астафьева имеют для нашего исследования поистине путеводное значение; они дают ключ к пониманию той духовной борьбы, которая составляет прошлое русской мысли и которой не избежать в будущем, даже если уйти на самые вершины "чистой философии", -- напротив, на этих вершинах борьба вспыхнет с особенной, яростной силой. Но объясним сначала, почему Петр Астафьев облек свое суждение (по сути, положительное) в несколько тяжеловесную "условно-отрицательную" форму. Нетрудно догадаться: он явно отталкивался от мнения, кем-то и где-то высказанного, о том, что русской национальной философии "нет и не может быть". Невольно возникает вопрос: откуда взялась подобная мысль ко времени появления статьи Астафьева в одном из номеров "Русского обозрения" за 1890 год? Разве уже не стало достоянием русской культуры философское наследие И. В. Киреевского, А. С. Хомякова, П. Д. Юркевича, Н. Я. Данилевского? Разве не звучали в те годы голоса таких незаурядных мыслителей, как А. А. Козлов, К. Н. Леонтьев, Л. М. Лопатин, Н. Н. Страхов, Б. Н. Чичерин? И наконец, разве не успело русское общество познакомиться с работами В. С. Соловьева? Все верно -- было к тому времени и наследие, причем не самое скудное; было и актуальное философское творчество; был и Владимир Соловьев. Курьез, однако, в том, что именно последний и заявил в 1888 году: "Никаких действительных задатков самобытной русской философии мы указать не можем; все, что выступало в этом качестве, ограничивалось одною пустою претензией"2. Вот так: у всех своих предшественников и современников г-н Соловьев находил лишь "пустую претензию", а для будущего русской философии не видел никаких задатков*. В связи с этим становится особенно ясно, почему сегодня так стараются представить в качестве "центральной фигуры" русской философии именно В. С. Соловьева. Пусть немцы продолжают и по сей день слышать голос Гегеля, обращенный к своим соотечественникам: "Мы получили от природы высокое призвание быть хранителями этого священного огня"4, огня философии. Но русские люди обязаны выслушивать совсем иное; обязаны почтительно внимать клевете на русскую философию из уст ее мнимого "основоположника"; обязаны, как и он, не верить в русскую философию, в ее высокое назначение. А тех, кто не соглашался с этой клеветой, кто считал русский народ, в силу коренных черт его духовного склада, "особенно призванным из всех сфер умственной деятельности именно к философии"5, -- тех необходимо просто изгнать из "истории русской философии", дабы отбить у нас всякую охоту к ее подлинному возрождению**. Сразу уточним один немаловажный момент. Соловьев отвергал не только "самобытность" русской философии в смысле ее оригинальности, новизны и т. д. -- он заявлял, что даже там, где русские мыслители пытаются развивать чужие идеи, они лишь "воспроизводят в карикатурном виде те или иные крайности и односторонности европейской мысли". Но и это еще не все, что имел сказать Соловьев о нашей духовной жизни. Из той же работы мы узнаём, что русский народ, подобно "другим полудиким (!) народам Востока", вообще не способен к серьезной умственной работе "в области мысли и знания"7. Забудем на минуту о философии и оценим это обобщение по достоинству. Сделано оно было, повторяю, в 1888 году, когда за плечами русской науки уже стояли гениальные открытия Николая Лобачевского и Дмитрия Менделеева, когда в России уже возникли мощные научные школы в математике, физике, химии и других "областях мысли и знания"***. Ну ладно, учтем, что Владимир Соловьев, отчисленный в свое время с физико-математического факультета Московского университета за хроническую неуспеваемость, был в этих областях полным невеждой. Но ведь историко-филологический факультет он потом закончил. Однако при оценке умственной деятельности русского народа он точно так же "не заметил" ни блестящей плеяды отечественных филологов (А. Н. Афанасьев, Ф. И. Буслаев, И. И. Срезневский и множество других ярких имен), ни стремительного развития русской исторической науки -- славяноведения, европеистики, востоковедения и т. д. Даже творчество собственного отца, выдающегося историка С. М. Соловьева, не удержало сына от нелепых и злобных обобщений. И в этой клевете на отечество -- весь Владимир Соловьев. Но тогда возникает вопрос: с какой стати серьезный русский мыслитель Петр Астафьев обратил внимание на суждения, от которых за версту несло самой примитивной смердяковщиной? Конечно, чувство чести заставляет нас порою отвечать и на самый подлый вызов, на который было бы благоразумнее вообще не обращать внимания. П. Е. Астафьеву, потомку русских дворян по материнской линии и греческих аристократов по отцовской9, это чувство было присуще в самой высокой степени; уже поэтому он не мог смолчать на выпады наглого недоучки против "полудикого народа Востока"*. Но не мог он смолчать -- и просто как русский философ. От лица русской национальной философии, уже достигшей полной духовной зрелости, П. Е. Астафьев ясно выразил принцип, составлявший ее ядро, ее теоретическую доминанту, -- принцип самосознания. Астафьев не опустился до мелкой полемики с философским двойником Смердякова, он просто сказал то главное, о чем необходимо помнить в любом случае, независимо от порицаний (или комплиментов) в адрес русского народа и русской культуры. Основной смысл слов Астафьева именно философский, а не публицистический, как можно решить, обратив внимание только на их национально-патриотический пафос. Для Астафьева несомненен тот факт, что душевный склад русского человека (цитируемая работа имеет подзаголовок "к русской народной психологии") располагает последнего к философии: "...погруженный лучшими и глубочайшими своими стремлениями в свой внутренний, духовный мир, он не может не быть глубоко проникнут интересом самосознания"; неслучайно, добавляет Астафьев, "в нашей литературе всякое мало-мальски крупное произведение окрашено каким-нибудь философским интересом". Здесь вполне уместно вспомнить те слова, которые бросает у Ф. М. Достоевского не слишком образованный, но глубоко русский по духу Дмитрий Карамазов в адрес "ученого" нигилиста Ракитина: "Все настоящие русские люди философы, а ты хоть и учился, а не философ, а смерд". | | 7:01 pm |
http://www.hrono.info/statii/2005/ilin_moskvam.htmlвыявим одну принципиальную черту философского творчества как такового. Ту черту, которая заставляла Льва Лопатина сказать уже в конце жизни (причем на торжественном чествовании его заслуг перед русской философией): "...моя философская деятельность протекала одиноко"; черту, с которой связан резкий акцент Ивана Ильина на "лично-одиноком человеке", на том, что "каждый из нас, несмотря на постоянное, повседневное -- сознательное и бессознательное общение, совершает свою жизнь и осуществляет свой земной путь от рождения до смерти в глубоком и неизбывном одиночестве". Есть важный смысл в строке тонкого русского поэта Якова Петровича Полонского (1819-1898): Русская мысль в одиночку созрела... Русская национальная философия возникла и вызревала -- как все творческое, все великое -- в глубочайшем уединении человеческого духа, проникала в самую тайну этого уединения, в котором на деле заключается настоящий источник любого подлинного единства. "Каждая нравственная победа в тайне одной христианской души есть уже духовное торжество для всего христианского мира". Записав эти слова в набросках к так и не написанной книге, И. В. Киреевский на деле совершил больше, чем все авторы будущих трактатов о "всеединстве", вместе взятые; он записал слова, смысл которых является столь же глубоко философским, сколь и глубоко христианским... Путь к подлинной христианской философии здесь, конечно, еще только начинался -- но начинался в направлении единственно верном, с которого легко сбиться именно в самом начале. На примере ряда русских мыслителей (А. С. Хомяков, С. Н. Трубецкой, С. А. Аскольдов) мы увидим, как дорого можно заплатить за стремление поскорее уйти от уединения в "общение", не выстрадав до конца ничем не заменимый опыт уединения; увидим и то, как философская правдивость возвращает настоящих мыслителей к этому роднику истины. Но еще значимей судьба тех, кто, подобно И. В. Киреевскому, П. Е. Астафьеву, Н. Г. Дебольскому, утверждал и отстаивал свое право на творческое уединение -- видел в этом праве свой долг, понимал, что именно так осуществляет философ и служение истине, и служение своему народу. Логика такого служения -- трагична... | | Monday, August 4th, 2008 | | 11:02 pm |
Солженицын - фигура сложная, крайне противуречивая и даже трагическая. Человек не простой, с огромными амбициями, гордостью, несокрушимой верой в свою миссию, в последние годы жизни неожиданно осознал, что вся его деятельность имела иной смысл и, в конце концов, принесла совсем не тот результат, которого он ожидал, и к которому стремился. Во время войны Солженицын случайно попал в лагерь, условия содержания в котором были вполне сносными, но это разрушило все его карьерные амбиции. Он легко отсидел свой срок, не вкусив, подобно Шаламову, всех прелестей лагерной жизни, вышел из заключения крайне озлобленным, раздраженным, и начал свою литературную деятельность как диссидент, разоблачая свинцовые мерзости российского бытия. Надо сказать, что большого литературного значения писания Солженицына не имеют. Слог его отличается вычурностию и корявостью. Сюжеты, что называется, списаны с натуры, никакой завязки, динамики развития и завершения не несут. Только «Архипелаг ГУЛАГ» имел кратковременный успех благодаря голым фактам, производившим на обывателя тяжелое и страшное впечатление. Причем, все эти факты были известны давным давно, Солженицын открыл секрет Полишенеля, но его воля, безудержный напор, и тотальное противостояние режиму моментально использовали наши зарубежные доброжелателями как инструмент разрушения в холодной войне против СССР; они сделали из него Достоевского и Толстого современности, дали его Нобилевскую премию, приставили к нему в качестве секретаря штатного офицера ЦРУ Ирину Алексеевну Иловайскую и нарекли Вермонтским отшельником, вещавшим из чащи леса возвышенные истины о мерзостях совдепа. Как историк Солженицын довольно слаб, долгое время он рассматривал историю СССР как гомогенный процесс. Он долго не мог понять разницы между Октябрьским переворотом, совершенном большевиками-ленинцами, и сталинским термидором, который, по-существу, был восстановлением Империи, хотя об этом писали Троцкий, Раскольников, Федотов. Солженицын не мог понять природу Октябрьской революции, роль международной закулисы, равно как и участие евреев в оной, хотя многие читатели ГУЛАГа обратили внимание на характерные фамилии Фирина, Рапопорта, Френкеля, других героев соцтруда, и взвыли об исконном антисемитизме писателя. Расшатывая устои государства, Солженицын не думал о последствиях, хотя именно последствия падения режима подробно описал Ильин. Когда режим пал, он вернулся в Россию на белом коне, проехался по стране с помпой, высказался на тему как нам обустроить Россию, но оказался невостребованным, ибо негодяям, которые пришли к власти, оказался уже ненужен. Надо отдать должное; Солженицын не побоялся сказать о наших либералистах-реформаторах: жулье и бандиты. Солженицын любил Россию, он с болью созерцал ее разрушение. Но на Родине, как и в Вермонте, оказался заточенным за высоченным забором и занялся литературным трудом. Он обращался к русской истории, пытаясь найти причину болезни, погубишей империю Романовых, остановился на расколе, но далее не пошел; пытался поучать православных иереев, но из этого ничего не вышло; написал книгу о русско-еврейском диалоге и окончательно прослыл антисемитом. И, наконец, объявил себя державником, призывая славянские народы объединиться в едином государстве. Этого наша либералистическая общественность, имя которой легион, не смогла пережить, посыпались насмешки Войновича, Рабиновича, и других записных либералистов. Солженицына перестали замечать, и о нем забыли, втихомолку посмеиваясь как над надоедным старичком. Понять его можно, всю жизнь он мечтал низвержении преступного режима, о свободной России, о восстановлении исторической справедливости, а к власти в стране пришли откровенные негодяи, враги России и собственной души, которые пятнадцать лет старательно втаптывали Россию в грязь. Кроме того, провозглашая себя державником, Солженицын не обратил внимание, что за ним тут же выростает грандиозная фигура Сталина, великого державника земли русской, деяния которого он всю жизнь старался обличить и перечеркнуть. Думаю, что ныне Солженицын понял это. Державник, посвятивший всю свою жизнь разрушению государства во имя призрачных благ свободы, есть фигура трагическая. Причем, Солженицын, в отличии от Синявского, например, любил Россию. Так ради чего был затеян весь этот бунт длинной в целую жизнь, только для того, чтобы потомки номенклатурных бонз присвоили себе всю государственную собственность, созданную рабским трудом многих поколений россиян и рассекали стогны столицы на бронированных мерседесах? Теперь кричи, не кричи, а дело сделано и время не повернешь вспять. Мы жили в первом круге, а оказались в седьмом. Все же есть разница. http://venceslav.livejournal.com/52...=661547#t661547 | | Sunday, August 3rd, 2008 | | 7:19 pm |
Николай Михайлович Карамзин. История - единственная из наук, превращающая человека в Гражданина. | | 7:17 pm |
| | 4:35 am |
свт. Николай Сербский Если мы оглянемся теперь и проследим жизнь русского народа от св. князя Владимира и доныне, то увидим, что она шла путем, на который ее привел дух и пример ее крестителя. Поколение за поколением рождалось на русской земле и по своем рождении было ставлено пред выбором одного из двух царств; избирало царство небесное и уходило. Миллионы за миллионами являлись в мир, принимали на себя крест Владимира и, восклицая Христу: "Осанна!" уступали место новым миллионам. Жатва Христова становилась все более великой все более обильной. Но это историческое течение русской жизни было не без застоя, не без колебания, не без пыли. Были в нем остановки, ожидание немощных, утомленных, призыв заблудившихся, омывание загрязнившихся, как это обычно случается с путешественниками. Река русской народной истории текла в определенном направлении, - и это самое главное, - иногда быстро, иногда медленно, иногда же так тихо, что трудно было установить: течет ли она вперед или назад. Вы слышали об удивительном психическом явлении, наблюдавшемся у некоторых лиц, когда они в момент какой-либо смертельной опасности могли вдруг увидеть и обозреть всю свою жизнь от детства до этого часа опасности. Я верую, что в дни теперешних смертельных ужасов, которые давят русский народ, должна была бы хотя немногим русским явиться пред очами картина всего прошлого их народа, - от крещения в Киеве до наших дней. Если бы мы попытались вызвать в своей душе и почувствовать тот смертельный ужас, который ныне царит над Россией, наши глаза открылись бы для созерцания русского прошлого за последние девять веков. И мы видели бы, что на всем своем протяжении историческая жизнь русская является классически ясной. Мы видели бы шесть периодов русской истории от св. Владимира и до сего дня; и седьмой уже приближается с семью Христовыми таинствами. Первый период, Владимирский, соответствует тайне св. крещения. Он короток, но необычайно знаменателен, - вследствие переворота в жизни русского народа, вследствие вступления на новый путь и устремления к новой определенной цели. Второй период следует за первым и тянется до монгольского ига. Этот период соответствует тайне миропомазания. В этот период народ лечился от остатков язычества и утверждался в религии Креста. Над каждой отдельной русской душой нужно было совершить то перерождение, которое случилось с Владимиром, и на каждую душу в отдельности нужно было наложить печать царства небесного. А миропомазание, как тайна, и означает утверждение в вере печатью дара Духа Святого. Третий период протекал под властью монголов. Этот период соответствует тайне св. покаяния. Было необходимо накопившиеся за время свободы грехи сдунуть с души народной суровым ветром рабства, - в России под монголами точно также, как на христианских Балканах под турками. Замедленную реку жизни нужно было перевести на скат и ввести в каменистое русло, чтобы она потекла быстрее и чтобы воды ее очистились. В рабстве народ молчит, погружается в прошлое и кается. Рабство вполне плодотворно влияло на то, что всегда являлось главной целью русской истории, целью, которую отчетливо и твердо поставил св. Владимир. А этой целью было очищение духа от земли и избрание царства небесного. Четвертый период - от свержения монгольского ига и до царя Петра. Освобождение началось Куликовской битвой, за девять лет раньше Коссовской битвы, принесшей сербскому народу рабство. Этот блестящий период свободы отвечает святой тайне брака. Душа народная, очищенная страданием, обручается и всецело предается своему Небесному Жениху. На русской земле безраздельно царствует Христос. Земля русская украшается безчисленными святыми и святителями, как небо звездами. Воодушевление Христом проникает всех и каждого, - начиная от царя и патриарха и до бездомного и юродивого странника. Одним словом, - свадебный пир, соединение с Богом! Пятый период - от царя Петра до мировой войны. Этот период соответствует святой тайне елеосвящения. В течение этого периода русская интеллигенция разлагается и колеблется. Она уходит из России с полной сумой народных добродетелей, а возвращается домой с сумой, наполненной чужими заблуждениями. Появляется шатание. Между образованными людьми вспыхивают жестокие раздоры и препирательства, не по мелочным вопросам, но как раз относительно основ жизни, касательно народной программы св. Владимира. Все чаще открываются раны, и гной ширится по городам. Церковь в селе и далее остается украшенной Христовой невестой, тогда как в городе она является больничной сиделкой, которая заботливо и скорбно бодрствует над больными. Число избравших царство земное растет лихорадочным темпом. Утопленный Перун с своей идольской семьей высовывает голову из Днепра. Но дух св. Владимира поражает его в голову. Река русской жизни весьма замедляет свое течение, вследствие чего на ее поверхности накапливаются нечистоты. Но зато река очень глубока. Ее глубина, это - душа многомиллионного народа. Шестой период - от мировой войны или, лучше сказать, от мученической кончины Царя-Мученика продолжается до ныне. "Князю мира сего" Бог попустил захватить власть над святой Русью. Бог допустил, чтобы временно была не Его воля; но воля грешная, которая отрекается царства небесного и избирает царство земное. Языческий - до Владимировский дух завладел Россией. Этот мрачный и злой дух напрягается из всех сил, чтобы реку русской жизни отвести от солнца Христова и сделать ее подземной. Но народ русский причащается. Этот период соответствует тайне святого причащения. Никогда русский народ так искренно не соединялся с возлюбленным ему Христом, как теперь, когда неверующие плюют в лик Христов. Никогда для него кровь Христова не была так сладка, как теперь, когда она является запретной и когда ее так трудно достать. О, сладчайшая кровь Иисусова, как ты стала несказанно сладка для тех сынов и дщерей России, кровью и слезами которых причащается земля русская в эти дни! А завтра настанет седьмой период русской истории. Он будет соответствовать святой тайне рукоположения. На многострадальный народ св. Владимира изольется новая благодать Духа Божия. Русский народ станет священным народом и будет как утренняя звезда между народами, - "красное солнышко" между племенами земными. начало 1940-х годов | | Tuesday, July 29th, 2008 | | 8:35 am |
Ужасно долго грузится ЖЖ в последнее время. К чему бы это? | | Sunday, July 20th, 2008 | | 1:59 pm |
|
[ << Previous 20 ]
|
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
igor1960's journal
